Ю.П.Мельников Преподавание литературы в 10-11 классах
Ю.П.Мельников Преподавание литературы в 10-11 классах
Разработки письменных заданий для учащихся 10-11 классов.
Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.
Re: Ю.П.Мельников Преподавание литературы в 10-11 классах
"Замещение на уроках литературы художественного текста учебником стало уже нормой и не вызывает особых опасений. Учителя смирились с этой абсурдной ситуацией. Учебник благополучно замещает художественный текст, потому что один параграф к уроку прочитать можно, чего не скажешь о произведениях большого объёма.
Лотман писал:"Понятия Слово, Текст, Знак, Язык лежат в основе очень многих моделей культуры и, видимо, относятся к числу ее универсалий. Тем более важно проследить, как трансформируется связь этих понятий с другими элементами системы при переходе от одной модели к другой. По сути дела, именно отношение к данным понятиям представляет собой удобный индикатор для разграничения систем культуры. Отличие от ближайшего предшественника Просвещения - рационализма XVII в. - в этом отношении особенно показательно.
Проблема языка интересовала рационалистов в двух аспектах. Во-первых, в центре внимания оказывался вопрос о языке как средстве передачи идей, что способствовало логическому анализу смысла слов и стремлению "улучшить" язык, освободив его от двусмысленностей и неточностей семантики. Это подводило к идее искусственных языков, которая, как известно, занимала Лейбница, и он даже склонялся к мысли, что китайский язык "искусственный, т. е. он был целиком придуман некиим выдающимся человеком" ("Новые опыты о человеческом разуме", глава "О словах, или О языке вообще"). Такой подход сосредоточивал внимание не на механизмах языкового выражения, к которым предъявлялось единственное требование: не затемнять содержания, - а на сообщении идей. Это, в свою очередь, обусловливало утверждение о том, что язык как средство сообщения идей присущ только человеку и принципиально не может быть свойствен животным. Лейбниц в "Новом опыте о человеческом разуме" утверждал, что животные "совершенно не способны к речи. Только человек способен пользоваться (...) звуками как знаками внутренних мыслей, чтобы таким образом они могли делаться известными другим".
Почти все тексты, с которыми встречаются учащиеся в школе, заставляют их говорить и писать на искусственных языках, а сами тексты выполняют только одну функцию: адекватно передавать сообщение.
В каком же случае художественный язык может противостоять искусственному? Это происходит только тогда, когда ученик самостоятельно читает художественное произведение. Сам процесс чтения является необходимым и единственным условием, при котором можно научиться ориентироваться в художественной семиотической структуре, не переводя её на язык литературоведения".
Лотман писал:"Понятия Слово, Текст, Знак, Язык лежат в основе очень многих моделей культуры и, видимо, относятся к числу ее универсалий. Тем более важно проследить, как трансформируется связь этих понятий с другими элементами системы при переходе от одной модели к другой. По сути дела, именно отношение к данным понятиям представляет собой удобный индикатор для разграничения систем культуры. Отличие от ближайшего предшественника Просвещения - рационализма XVII в. - в этом отношении особенно показательно.
Проблема языка интересовала рационалистов в двух аспектах. Во-первых, в центре внимания оказывался вопрос о языке как средстве передачи идей, что способствовало логическому анализу смысла слов и стремлению "улучшить" язык, освободив его от двусмысленностей и неточностей семантики. Это подводило к идее искусственных языков, которая, как известно, занимала Лейбница, и он даже склонялся к мысли, что китайский язык "искусственный, т. е. он был целиком придуман некиим выдающимся человеком" ("Новые опыты о человеческом разуме", глава "О словах, или О языке вообще"). Такой подход сосредоточивал внимание не на механизмах языкового выражения, к которым предъявлялось единственное требование: не затемнять содержания, - а на сообщении идей. Это, в свою очередь, обусловливало утверждение о том, что язык как средство сообщения идей присущ только человеку и принципиально не может быть свойствен животным. Лейбниц в "Новом опыте о человеческом разуме" утверждал, что животные "совершенно не способны к речи. Только человек способен пользоваться (...) звуками как знаками внутренних мыслей, чтобы таким образом они могли делаться известными другим".
Почти все тексты, с которыми встречаются учащиеся в школе, заставляют их говорить и писать на искусственных языках, а сами тексты выполняют только одну функцию: адекватно передавать сообщение.
В каком же случае художественный язык может противостоять искусственному? Это происходит только тогда, когда ученик самостоятельно читает художественное произведение. Сам процесс чтения является необходимым и единственным условием, при котором можно научиться ориентироваться в художественной семиотической структуре, не переводя её на язык литературоведения".
Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.
Re: Ю.П.Мельников Преподавание литературы в 10-11 классах
"Учащимся предлагается высказаться на примере текста Замятина «Дракон», осмыслить проблемы на том языке, который предлагает им автор произведения. Восприятие этого языка всегда сопряжено с личностными переживаниями, что определяет творческую составляющую письменного высказывания учащихся. Обратимся к тексту Е.Замятина.
Евгений Замятин — Дракон
Люто замороженный, Петербург горел и бредил. Было ясно: невидимые за туманной занавесью, поскрипывая, пошаркивая, на цыпочках бредут вон желтые и красные колонны, шпили и седые решетки. Горячечное, небывалое, ледяное солнце в тумане -- слева, справа, вверху, внизу -- голубь над загоревшимся домом. Из бредового, туманного мира выныривали в земной мир драконо-люди, изрыгали туман, слышимый в туманном мире как слова, но здесь -- белые, круглые дымки; выныривали и тонули в тумане. И со скрежетом неслись в неизвестное вон из земного мира трамваи.
На трамвайной площадке временно существовал дракон с винтовкой, несясь в неизвестное. Картуз налезал на нос и, конечно, проглотил бы голову дракона, если бы не уши: на оттопыренных ушах картуз засел. Шинель болталась до полу; рукава свисали; носки сапог загибались кверху -- пустые. И дыра в тумане: рот.
Это было уже в соскочившем, несущемся мире, и здесь изрыгаемый драконом лютый туман был видим и слышим:
-- ...Веду его: морда интеллигентная -- просто глядеть противно. И еще разговаривает, стервь, а? Разговаривает!
-- Ну, и что же -- довел?
-- Довел: без пересадки -- в Царствие Небесное. Штыком.
Дыра в тумане заросла: был только пустой картуз, пустые сапоги, пустая шинель. Скрежетал и несся вон из мира трамвай.
И вдруг -- из пустых рукавов -- из глубины -- выросли красные, драконьи лапы. Пустая шинель присела к полу -- и в лапах серенькое, холодное, материализованное из лютого тумана.
-- Мать ты моя! Воробьеныш замерз, а! Ну скажи ты на милость!
Дракон сбил назад картуз -- и в тумане два глаза -- две щелочки из бредового в человечий мир.
Дракон изо всех сил дул ртом в красные лапы, и это были, явно, слова воробьенышу, но их -- в бредовом мире -- не было слышно. Скрежетал трамвай.
-- Стервь этакая; будто трепыхнулся, а? Нет еще? А ведь отойдет, ей-бо... Ну скажи ты!
Изо всех сил дунул. Винтовка валялась на полу. И в предписанный судьбою момент, в предписанной точке пространства серый воробьеныш дрыгнул, еще дрыгнул -- и спорхнул с красных драконьих лап в неизвестное.
Дракон оскалил до ушей туманно-полыхающую пасть. Медленно картузом захлопнулись щелочки в человечий мир. Картуз осел на оттопыренных ушах. Проводник в Царствие Небесное поднял винтовку.
Скрежетал зубами и несся в неизвестное, вон из человеческого мира, трамвай.
1918"
Евгений Замятин — Дракон
Люто замороженный, Петербург горел и бредил. Было ясно: невидимые за туманной занавесью, поскрипывая, пошаркивая, на цыпочках бредут вон желтые и красные колонны, шпили и седые решетки. Горячечное, небывалое, ледяное солнце в тумане -- слева, справа, вверху, внизу -- голубь над загоревшимся домом. Из бредового, туманного мира выныривали в земной мир драконо-люди, изрыгали туман, слышимый в туманном мире как слова, но здесь -- белые, круглые дымки; выныривали и тонули в тумане. И со скрежетом неслись в неизвестное вон из земного мира трамваи.
На трамвайной площадке временно существовал дракон с винтовкой, несясь в неизвестное. Картуз налезал на нос и, конечно, проглотил бы голову дракона, если бы не уши: на оттопыренных ушах картуз засел. Шинель болталась до полу; рукава свисали; носки сапог загибались кверху -- пустые. И дыра в тумане: рот.
Это было уже в соскочившем, несущемся мире, и здесь изрыгаемый драконом лютый туман был видим и слышим:
-- ...Веду его: морда интеллигентная -- просто глядеть противно. И еще разговаривает, стервь, а? Разговаривает!
-- Ну, и что же -- довел?
-- Довел: без пересадки -- в Царствие Небесное. Штыком.
Дыра в тумане заросла: был только пустой картуз, пустые сапоги, пустая шинель. Скрежетал и несся вон из мира трамвай.
И вдруг -- из пустых рукавов -- из глубины -- выросли красные, драконьи лапы. Пустая шинель присела к полу -- и в лапах серенькое, холодное, материализованное из лютого тумана.
-- Мать ты моя! Воробьеныш замерз, а! Ну скажи ты на милость!
Дракон сбил назад картуз -- и в тумане два глаза -- две щелочки из бредового в человечий мир.
Дракон изо всех сил дул ртом в красные лапы, и это были, явно, слова воробьенышу, но их -- в бредовом мире -- не было слышно. Скрежетал трамвай.
-- Стервь этакая; будто трепыхнулся, а? Нет еще? А ведь отойдет, ей-бо... Ну скажи ты!
Изо всех сил дунул. Винтовка валялась на полу. И в предписанный судьбою момент, в предписанной точке пространства серый воробьеныш дрыгнул, еще дрыгнул -- и спорхнул с красных драконьих лап в неизвестное.
Дракон оскалил до ушей туманно-полыхающую пасть. Медленно картузом захлопнулись щелочки в человечий мир. Картуз осел на оттопыренных ушах. Проводник в Царствие Небесное поднял винтовку.
Скрежетал зубами и несся в неизвестное, вон из человеческого мира, трамвай.
1918"
Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.
Re: Ю.П.Мельников Преподавание литературы в 10-11 классах
"Текст сам по себе не структурирует мыслительную деятельность учащихся, смысловые структуры произведения анализирует учитель, но ученики должны понять их и зафиксировать с помощью собственного высказывания.
На самом деле в диалогические отношения вступить довольно трудно. Оживленная беседа чаще всего ведется там, где люди друг друга не слышат.
Творческое письмо - это всегда реализация умственных и духовных энергий, переполняющих пишущего, это непреодолимое желание зафиксировать возникшие идеи, прояснить их с помощью письменного высказывания.
«Образец» для разработки письменных заданий - эпизод художественного произведения. В нём можно найти и метафоры, символы, художественные детали, опорные слова, речевые нормы и содержание высказывания, и его структуру. Рассмотрим в качестве опорного текста отрывок из романа «Анна Каренина».
Пысы. (по-моему, Алексей Александрович - логик)))
На самом деле в диалогические отношения вступить довольно трудно. Оживленная беседа чаще всего ведется там, где люди друг друга не слышат.
Творческое письмо - это всегда реализация умственных и духовных энергий, переполняющих пишущего, это непреодолимое желание зафиксировать возникшие идеи, прояснить их с помощью письменного высказывания.
«Образец» для разработки письменных заданий - эпизод художественного произведения. В нём можно найти и метафоры, символы, художественные детали, опорные слова, речевые нормы и содержание высказывания, и его структуру. Рассмотрим в качестве опорного текста отрывок из романа «Анна Каренина».
Алексей Александрович ничего особенного и неприличного не нашел в том, что жена его сидела с Вронским у особого стола и о чем-то оживленно разговаривала; но он заметил, что другим в гостиной это показалось чем-то особенным и неприличным, и потому это показалось
неприличным и ему. Он решил, что нужно сказать об этом жене.
Вернувшись домой, Алексей Александрович прошел к себе в кабинет, как он это делал обыкновенно, и сел в кресло, развернув на заложенном разрезным ножом месте книгу о папизме, и читал до часу, как обыкновенно делал; только изредка он потирал себе высокий лоб и встряхивал голову, как бы отгоняя что-то. В обычный час он встал и сделал свой ночной туалет. Анны Аркадьевны еще не было. С книгой под мышкой он пришел наверх; но в нынешний вечер, вместо обычных мыслей и соображений о служебных делах, мысли его были наполнены женою и чем-то неприятным, случившимся с нею. Он, противно своей привычке, не лег в постель, а, заложив за спину сцепившиеся руки, принялся ходить взад и вперед по комнатам. Он не мог лечь, чувствуя, что ему прежде необходимо обдумать вновь возникшее обстоятельство.
Когда Алексей Александрович решил сам с собою, что нужно переговорить с женою, ему казалось это очень легко и просто; но теперь, когда он стал обдумывать это вновь возникшее обстоятельство, оно показалось ему очень сложным и затруднительным.
Алексей Александрович был не ревнив. Ревность, по его убеждению, оскорбляет жену, и к жене должно иметь доверие. Почему должно иметь доверие, то есть полную уверенность в том, что его молодая жена всегда будет его любить, он себя не спрашивал; но он не испытывал недоверия, потому имел доверие и говорил себе, что надо его иметь. Теперь же, хотя убеждение его о том, что ревность есть постыдное чувство и что нужно иметь доверие, и не было разрушено, он чувствовал, что стоит лицом к лицу пред чем-то нелогичным и бестолковым, и не знал, что надо делать. Алексей Александрович стоял лицом к лицу пред жизнью, пред возможностью любви в его жене к кому-нибудь, кроме его, и это-то казалось ему очень бестолковым и непонятным, потому что это была сама жизнь. Всю жизнь свою Алексей Александрович прожил и проработал в сферах служебных, имеющих дело с отражениями жизни. И каждый раз, когда он сталкивался с самою жизнью, он отстранялся от нее. Теперь он испытывал чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, спокойно прошедший над пропастью по
мосту и вдруг увидавший, что этот мост разобран и что там пучина. Пучина эта была — сама жизнь, мост — та искусственная жизнь, которую прожил Алексей Александрович. Ему в первый раз пришли вопросы о возможности для его жены полюбить кого-нибудь, и он ужаснулся пред этим.
Он, не раздеваясь, ходил своим ровным шагом взад н вперед по звучному паркету освещенной одною лампой столовой, по ковру темной гостиной, в которой свет отражался только на большом, недавно сделанном портрете его, висевшем над диваном, и чрез ее кабинет, где горели две свечи, освещая портреты ее родных и приятельниц и красивые, давно близко знакомые ему безделушки ее письменного стола. Чрез ее комнату он доходил до двери спальни и опять поворачивался.
На каждом протяжении своей прогулки, и большею частью на паркете светлой столовой, он останавливался и говорил себе: «Да, это необходимо решить и прекратить, высказать свой взгляд на это и свое решение». И он поворачивался назад. «Но высказать что же? какое решение?» — говорил он себе в гостиной и не находил ответа. «Да наконец, — спрашивал он себя пред поворотом в кабинет, — что же случилось? Ничего. Она долго говорила с ним. Ну что же? Мало ли женщина в свете с кем может говорить? И потом, ревновать — значит унижать и себя и ее», — говорил он себе, входя в ее кабинет; но рассуждение это, прежде имевшее такой вес для него, теперь ничего не весило и не значило. И он от двери спальной поворачивался опять к зале; но, как только он входил назад в темную гостиную, ему какой-то голос говорил, что это не так и что если другие заметили это, то значит, что есть что-нибудь. И он опять говорил себе в столовой: «Да, это необходимо решить и прекратить и высказать свой взгляд...» И опять в гостиной пред поворотом он спрашивал себя: как решить? И потом спрашивал себя, что случилось? И отвечал: ничего, и вспоминал о том, что ревность есть чувство, унижающее жену, но опять в гостиной убеждался, что случилось что-то. Мысли его, как и тело, совершали полный круг, не нападая ни на что новое. Он заметил это, потер себе лоб и сел в ее кабинете.
Тут, глядя на ее стол с лежащим наверху малахитовым бюваром и начатою запиской, мысли его вдруг изменились. Он стал думать о ней, о том, что она думает и чувствует. Он впервые живо представил себе ее личную жизнь, ее мысли, ее желания, и мысль, что у нее может и должна быть своя особенная жизнь, показалась ему так страшна, что он поспешил отогнать ее. Это была та пучина, куда ему страшно было заглянуть. Переноситься мыслью и чувством в другое существо было душевное действие, чуждое Алексею Александровичу. Он считая это душевное действие вредным и опасным фантазерством.
«И ужаснее всего то, — думал он, — что теперь именно, когда подходит к концу мое дело (он думал о проекте, который он проводил теперь), когда мне нужно все спокойствие и все силы души, теперь на меня сваливается эта бессмысленная тревога. Но что же делать? Я не из таких людей, которые переносят беспокойство и тревоги и не имеют силы взглянуть им в лицо».
— Я должен обдумать, решить и отбросить, — проговорил он вслух.
«Вопросы о ее чувствах, о том, что делалось и может делаться в ее душе, это не мое дело, это дело ее совести и подлежит религии», — сказал он себе, чувствуя облегчение при сознании, что найден тот пункт узаконений, которому подлежало возникшее обстоятельство.
«Итак, — сказал себе Алексей Александрович, — вопросы о ее чувствах и так далее — суть вопросы ее совести, до которой мне не может быть дела. Моя же обязанность ясно определяется. Как глава семьи, я лицо, обязанное руководить ею, и потому отчасти лицо ответственное: я должен указать опасность, которую я вижу, предостеречь и даже употребить власть. Я должен ей высказать».
И в голове Алексея Александровича сложилось ясно все, что он теперь скажет жене. Обдумывая, что он скажет, он пожалел о том, что для домашнего употребления, так незаметно, он должен употребить свое время и силы ума; но, несмотря на то, в голове его ясно и отчетливо, как доклад, составилась форма и последовательность предстоящей речи. «Я должен сказать и высказать следующее: во-первых, объяснение значения общественного мнения и приличия; во-вторых, религиозное объяснение значения брака; в-третьих, если нужно, указание на могущее произойти несчастье для сына; в-четвертых,
указание на ее собственное несчастье». И, заложив пальцы за пальцы, ладонями книзу, Алексей Александрович потянул, и пальцы затрещали в суставах.
Этот жест, дурная привычка — соединение рук и трещанье пальцев — всегда успокаивал его и приводил в аккуратность, которая теперь так нужна была ему. У подъезда послышался звук подъехавшей кареты. Алексей Александрович остановился посреди залы.
На лестницу всходили женские шаги. Алексей Александрович, готовый к своей речи, стоял, пожимая свои скрещенные пальцы и ожидая, не треснет ли еще где. Один сустав треснул.
Еще по звуку легких шагов на лестнице он почувствовал ее приближение, и, хотя он был доволен своею речью, ему стало страшно за предстоящее объяснение...
Пысы. (по-моему, Алексей Александрович - логик)))
Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.
Re: Ю.П.Мельников Преподавание литературы в 10-11 классах
Рационал интроверт.
Не исключила бы базовую бэ.
Не исключила бы базовую бэ.
Re: Ю.П.Мельников Преподавание литературы в 10-11 классах
(с другого сайта обсуждение))
suoh
Стива оставил впечатление Дюма.
Левин - Достовеский, а Каренин - рациональный логик. Максим, похоже.
separatrix*
Я где-то читала, что Каренин - Штирлиц, и с Анной у них соц.заказ. Не знаю, насколько это достоверно.
mad sky
Кити - Есенин, а Левин - либо ее тождик, либо Достоевский.
Scarletinblue
Левин - Бальзак.
Стива может быть и вовсе Гек. Долли - Драйка, вероятно.
Каренин скорее всего Штир.
suoh
Стива оставил впечатление Дюма.
Левин - Достовеский, а Каренин - рациональный логик. Максим, похоже.
separatrix*
Я где-то читала, что Каренин - Штирлиц, и с Анной у них соц.заказ. Не знаю, насколько это достоверно.
mad sky
Кити - Есенин, а Левин - либо ее тождик, либо Достоевский.
Scarletinblue
Левин - Бальзак.
Стива может быть и вовсе Гек. Долли - Драйка, вероятно.
Каренин скорее всего Штир.
Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.
Re: Ю.П.Мельников Преподавание литературы в 10-11 классах
Мне кажется, он так логично хочет ей разложить, смотри, во-первых, во-вторых, в-третьих, в-четвёртых, а про этику и чувства вообще думать не хочет)).
Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.
Re: Ю.П.Мельников Преподавание литературы в 10-11 классах
"Первая работа, которую пишут учащиеся в 10 классе, посвящена проблеме вхождения человека в мир культуры. Учащиеся анализируют отношение к явлениям культуры «мудреца», «специалиста» и «потребителя». Спор о нужных и ненужных сведениях, которыми мы пичкаем учеников, разгорается постоянно. Для работы учащимся предлагается опорный отрывок из романа "Отцы и дети":
Иногда Базаров отправлялся на деревню и, подтрунивая по обыкновению, вступал в беседу с каким-нибудь мужиком. «Ну, — говорил он ему, — излагай мне свои воззрения на жизнь, братец: ведь в вас, говорят, вся сила и будущность России, от вас начнется новая эпоха в истории, — вы нам дадите и язык настоящий, и законы». Мужик либо не отвечал ничего, либо произносил слова вроде следующих: «А мы могим... тоже, потому, значит... какой положен у нас, примерно, придел». — «Ты мне растолкуй, что такое есть ваш мир? — перебивал его Базаров, — и тот ли это самый мир, что на трех рыбах стоит?»
— Это, батюшка, земля стоит на трех рыбах, — успокоительно, с патриархально-добродушною певучестью объяснял мужик, — а против нашего, то есть, миру, известно, господская воля; потому вы наши отцы. А чем строже барин взыщет, тем милее мужику.
Выслушав подобную речь, Базаров однажды презрительно пожал плечами и отвернулся, а мужик побрел восвояси.
— О чем толковал? — спросил у него другой мужик средних лет и угрюмого вида, издали, с порога своей избы, присутствовавший при беседе его с Базаровым. — О недоимке, что ль?
— Какое о недоимке, братец ты мой! — отвечал первый мужик, и в голосе его уже не было следа патриархальной певучести, а, напротив, слышалась какая-то небрежная суровость, — так, болтал кое-что; язык почесать захотелось. Известно, барин; разве он что понимает?
— Где понять! — отвечал другой мужик, и, тряхнув шапками и осунув кушаки, оба они принялись рассуждать о своих делах и нуждах. Увы! презрительно пожимавший плечом, умевший говорить с мужиками Базаров (как хвалился он в споре с Павлом Петровичем), этот самоуверенный Базаров и не подозревал, что он в их глазах был все-таки чем-то вроде шута горохового...
Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.
Re: Ю.П.Мельников Преподавание литературы в 10-11 классах
Работа "Человек и культура" в 10 классе.
Опорный отрывок: Конфуций.
"Конфуций учился у Ши Сяна игре на цине (гуслях). Прошло десять дней, а он все еще разучивал лишь начальные аккорды.
Ши Сян-цзы сказал: “Можно разучивать другую песню, этой Вы уже овладели”.
Конфуций ответил: “Я лишь усвоил мелодию, но еще не овладел искусством исполнения”.
Через некоторое время Ши Сян-цзы произнес: “Искусством исполнения Вы уже овладели, можно приступать к изучению новой песни”. Конфуций ответил: “Я еще не понял, в чем выразительность ее устремленности”.
Прошло еще некоторое время, и Ши Сян-цзы произнес: “Вы уже овладели ее устремленностью, приступайте к разучиванию следующей песни”.
Конфуций погрузился в глубокое размышление. Затем очнулся и, взглянув вдаль, радостно сказал: “Я представляю себе этого человека. У него смуглый лик, он высок ростом, взор его устремлен вдаль. Он подобен вану, взирающему на четыре стороны света. Кто, кроме чжоуского Вэнь-вана, мог создать такую песню?” Услышав такое, Ши Сян-цзы поднялся с циновки и дважды поклонился Конфуцию: “Мой учитель говорил, что песнь эта первоначально называлась “Вэнь-ван цао”."
Опорный отрывок: Конфуций.
"Конфуций учился у Ши Сяна игре на цине (гуслях). Прошло десять дней, а он все еще разучивал лишь начальные аккорды.
Ши Сян-цзы сказал: “Можно разучивать другую песню, этой Вы уже овладели”.
Конфуций ответил: “Я лишь усвоил мелодию, но еще не овладел искусством исполнения”.
Через некоторое время Ши Сян-цзы произнес: “Искусством исполнения Вы уже овладели, можно приступать к изучению новой песни”. Конфуций ответил: “Я еще не понял, в чем выразительность ее устремленности”.
Прошло еще некоторое время, и Ши Сян-цзы произнес: “Вы уже овладели ее устремленностью, приступайте к разучиванию следующей песни”.
Конфуций погрузился в глубокое размышление. Затем очнулся и, взглянув вдаль, радостно сказал: “Я представляю себе этого человека. У него смуглый лик, он высок ростом, взор его устремлен вдаль. Он подобен вану, взирающему на четыре стороны света. Кто, кроме чжоуского Вэнь-вана, мог создать такую песню?” Услышав такое, Ши Сян-цзы поднялся с циновки и дважды поклонился Конфуцию: “Мой учитель говорил, что песнь эта первоначально называлась “Вэнь-ван цао”."
Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.
Кто сейчас на конференции
Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 2 гостя