Почти сорок лет назад один нобелевский лауреат пошутил, что компьютерную эру видно повсюду, кроме статистики производительности. Шутка держится с восемьдесят седьмого года, и единственная её беда в том, что она не только про компьютеры. Сегодня поменяем компьютеры на нейросети.
Я б может и не писал, но перелетая через океан удосужился посмотреть документалку, «Апокалоптимист». Снято бодро и по-калифорнийски: чел закинул невод по индустрии и спрашивает у больших людей, стоит ли в нашем сегодняшнем мире заводить детей. Ему отвечают. Один говорит, что страшно. Другой, что всё будет прекрасно, потому что вырастет производительность. Третий, что диктаторы получат невиданный контроль над массами. Всё подряд, в одну кучу, фокус мечется. Фильм честный: он точно снял разговор, в котором даже инсайдеры противоречат сами себе.
Но начинать надо с самого скучного факта.
Пока не произошло ничего.
Ни обещанного взрыва производительности, ни обещанной катастрофы. В агрегатах нет ни того, ни другого. Реальный медианный доход американского домохозяйства на историческом максимуме. Медианный недельный заработок тоже. Безработица четыре и два. Увольнений по официальной статистике меньше, чем в девятнадцатом году, то есть до всякого ChatGPT.
Тут скорее всего проканало бы слегка соврать, но не буду. Ускорение производительности в Америке есть, и приличное: выработка на час росла на два и четыре процента в год после двадцать второго, против полутора в предыдущие пятнадцать лет.
Только если разложить это ускорение на части, ИИ там не обнаруживается. Больше половины прироста дают две скучные вещи: работнику досталось больше капитала и изменился состав рабочей силы. А та часть, которая и означает «стали умнее работать», прибавила куда скромнее и в прошлом году почти остановилась.
Об этом, кстати, можно не гадать. Этой весной председателя Федеральной резервной системы прямо спросили, откуда взялся пересмотр оценок роста. Он ответил: производительность заметно выросла несколько лет назад, четыре или пять, но это не из-за генеративного ИИ, а эффектов самого ИИ мы, по сути, ещё не начали видеть.
И есть контрольная группа. В еврозоне нейросетями пользуются больше семидесяти процентов фирм, но всерьёз, встроив их в работу, только семь. А производительность там за три года дала минус один и два, минус ноль и два, плюс ноль и восемь. Вот этот разрыв между «пользуются» и «пользуются всерьёз» и есть весь разрыв между разговорами и цифрами.
Хотя кое-где ИИ виден бесспорно. Просто не там, где его ищут.
Он виден в стройке. Дата-центры, чипы, подстанции: треть всех деловых инвестиций Соединённых Штатов, максимальная доля с сорок седьмого года, и почти две трети прироста ВВП в начале этого года.
Но это не отдача, это ставка. Экономика растёт не оттого, что получает от ИИ, а оттого, что для него строит. Прирост оплачен ожиданием будущей производительности, которую пока никто не предъявил. Международный валютный фонд насчитал, что ИИ-инвестиции добавили половину процентного пункта к росту американского ВВП, и отдельно оговорил, что вклад от собственно применения ИИ в эту цифру не входит вовсе.
Нынешний председатель ФРС сформулировал это аккуратнее всех: спрос мы считаем, и он несомненно виден в цифрах ВВП, а вот сроки и масштаб роста на стороне предложения нам приходится выводить умозрительно. В переводе: деньги уже потрачены, отдача пока предполагается. Побочный эффект тоже забавный: стройка такого масштаба сегодня не сбивает инфляцию, а подталкивает её вверх.
Что до самого внедрения, то в июне этого года ИИ хоть в какой-нибудь функции использовала двадцать одна американская фирма из ста. При такой цифре агрегатного эффекта не может быть в принципе, и его отсутствие ровным счётом ничего не опровергает.
И это не только про фильм. В конце января один известный экономист с Уолл-стрит написал, что мы находимся в начале бума производительности. Семнадцать дней спустя тот же человек написал, что ИИ видно повсюду, кроме поступающих макроданных. Свалка, которую я ругал в начале, не свойство фильма. Это свойство темы.
Зато страх идёт с большим опережением.
Фирма, которая считает объявленные сокращения, четвёртый месяц подряд ставит искусственный интеллект на первое место среди причин. Звучит грозно. Рядом обычно не приводят две цифры: за первое полугодие сокращений объявлено на сорок процентов меньше, чем годом раньше, а «ИИ-увольнения» составляют около процента от реальных увольнений по официальной статистике. Событие ещё не наступило, а объяснять им уже начали всё.
Один настоящий сигнал, впрочем, есть, и он неприятный. Хуже всего дела у тех, кто только заканчивает учёбу.
Причём беспрецедентна не величина, а знак. Свежий выпускник в Америке теперь безработен чаще, чем средний работник, и так уже шестьдесят третий месяц подряд. За двадцать восемь лет до этого такое случалось в шести месяцах из трёхсот сорока восьми.
Справедливости ради, разворот начался до ChatGPT, где-то в двадцать первом. Авторы главной работы на эту тему сами отступили в феврале и признали, что уверенно эффект виден только с двадцать четвёртого года. А в лучшем экономическом журнале вышла работа, где почти две трети роста безработицы молодых выпускников объясняются не нейросетями, а удалёнкой: рядом с живым коллегой новичок учится, а через экран не очень. Так что дверь для входящего действительно закрывается. Кто именно её закрывает, пока не доказано.
А теперь про то, как всё это выглядело в прошлый раз.
Электричество пришло в промышленность в начале восьмидесятых годов девятнадцатого века. К девяносто девятому оно давало меньше пяти процентов заводского привода. Прирост производительности от электрификации пошёл только в двадцатых годах двадцатого века. Через четыре десятилетия.
Почему так долго. Потому что мотор мало купить. Старая фабрика строилась вокруг одного парового вала: от него через всё здание шли трансмиссии и ремни, станки лепились туда, куда доставал ремень, а здание делали многоэтажным, чтобы вал вышел короче. Электромотор в такую фабрику ставили на место вала, и он не давал почти ничего. Выигрыш пошёл тогда, когда здания начали строить заново: одноэтажными, длинными, с отдельным мотором на каждом станке и со станками, расставленными по ходу работы.
Сорок лет ушло не на технологию. На перестройку всего, что было вокруг неё.
И вот здесь самое неприятное.
Слово «инкубация» звучит как передышка. На деле это период, когда платят. Обесценивание того, что люди умели, идёт сейчас. Прирост производительности приходит потом. Издержки вперёд, выигрыш после, и совсем не обязательно одним и тем же людям.
У этого периода есть имя, знакомое русскому уху лучше любой современной статьи. В Британии с тысяча семьсот восьмидесятого по тысяча восемьсот сороковой выпуск на работника вырос на сорок шесть процентов, а реальная зарплата на двенадцать. Внутри этого отрезка есть тридцать лет, когда зарплата не выросла вообще, ровно на ноль. Экономический историк Роберт Аллен, посчитавший это по британским данным, назвал это паузой Энгельса, потому что первым его описал как раз тот, кого у нас проходили по разряду агитаторов.
Это всё не окончательно: с Алленом спорят, и спорят по существу. Только спорят о причинах. Сам разрыв между выпуском и зарплатой в цифрах стоит.
Полвека это не абстракция. Это чья-то целая трудовая жизнь, прожитая внутри паузы.
Так что бояться, по-моему, надо не того, чего боятся в фильме. Не восстания машин и не того, что всех уволят за год.
Бояться надо, что ничего драматичного и не случится. А того, что отчёты будут прекрасные, стройка пойдёт, инвестиции поставят рекорды, только счёт придёт раньше выигрыша и не тем, кому достанется выигрыш.
автор Андрей Коврижных
