Что ж, открою снова свою тему со стихами)

[Оппенгеймер]

***

разбей графин, взмахни руками
и с шарфом выбеги вовне.
как будто пропасть между нами
и света длительность в окне.
как будто день за сутки прожит
и утро с ночью - как бином,
что лишь квадраты эти множит
змеиной лентою в кино.
сквозь анфиладу переулков -
туда, туда, чтоб дотемна
успеть скользнуть, как масло в булке,
на север, лотова жена.
беги, чтоб под ноги не глядя,
чтоб не осматривая путь.
чтоб по щекам хлестали пряди
и слезы падали на грудь.
запыхавшись, ощупай стену,
закрой за храмом ворота.
сиди одна среди вселенной,
ахматовская сирота.
и пусть трещит, пусть громы бьются -
разнозарядные миры -
как два сошедшихся в них блюдца
пасхально-яйцевой игры.
смыкая веки, только осень
тебя укроет белым сном.
и не вопросы, не вопросы -
одно молчанье о былом.

[Анжелика]

[Оппенгеймер]

спасибо))

[Оппенгеймер]

***

тихий ветер и тьма за гардиной.
не дожили до тридцать второго.
это ты называешь, марина,
мое имя, как первое слово?
прорезает беззвучие кадра
проносящаяся электричка.
завершенная ночью декада
вспыхнет, словно столетия спичка.
ни надежд, ни гарантий не надо.
время вбито в асфальт, словно просьба,
сквозь который у зимнего сада
прорастают секундные гроздья.
я хватаю их белой рукою,
я спешу, ибо плод быстротечен.
эти гроздья - что гроздья покоя -
кто не мертв, тот, конечно, не вечен.
золоченой полоскою лета
утро слижет остатки апреля,
где горящий конец сигареты -
это свет в окончанье тоннеля.
тишина. реализма картина.
новостройки - предмет оригами.
это голос звучит твой, марина,
или листья шуршат под ногами?
я стою у окна - тихий ветер,
тьма расстелена. легкие в норме.
электричка уходит во свете,
оставляя сквозняк на платформе.

***

войди же в дверь, как нить идет в ушко.
как метит чемпион не в молоко,
а в яблочко. так ты войди вовнутрь,
пока горчит последствие минут.
войди. руками шею обними,
чтоб ветр влетал протяжно нотой "ми"
и говорил, что ты есть, монамур,
единство всех проклятий и культур.
схвати предмет какой-то со стола,
тем обозначив, что ты здесь была
когда-то раньше, помня до сих пор,
что ты хозяйка этих синих штор.
так, комнаты небрежно обойди:
мол, здесь висел христос (господь, прости),
а здесь обилье книг в углу слыло
намеком, что хозяин - не фуфло.
так, изучи все то, что раньше вдруг
ты бросила, оставила, мой друг.
и выбирай - то ль плакать, то ль идти
напором, что с тобой нам по пути.
ведь все равно под этим я сломлюсь:
не выгоню, скажу, что я сдаюсь.
скажу: любовь удушливей, чем ты,
что мою шею держишь у черты.
скажу: "приляг". скажу: "я так устал.
но где же ты была, пока я спал?".
ты скажешь, улыбнувшись: "суть ли в том?
теперь я здесь. и выпорхну с трудом".
"спасибо, что была ты раньше здесь.
спасибо, что теперь ты снова есть".
ни слова больше. с летом мотылька
моя безвольно падает рука.
и сверху ты сидишь, смотря на все.
и начинаешь ход. меня трясет,
трясет квартиру и наш тленный мир.
а дом - как будто выворот квартир.
и я кричу - ты прикрываешь рот.
движение еще - и поворот.
и вот лежим мы, скинув два крыла...
"скажи, родная, - где же ты была?".

***
обойдя по периметру южный берег,
понимаешь, что в мире честней без денег.
пусть никто не сорвет для тебя рубаху,
но зато и не будет сознанье трахать.
без девчонки, без модных турецких шмоток
ты волочишься в куртке, блажен и кроток.
как охранник, лесничий, рыбак, бродяга,
не имеющий возраста, рода, флага.
да, намного честней не включаться в списки,
не учить в интернетах язык английский.
вправду русский поэт - это ад вакансий,
где в описанных навыках: "песни. басни".
у кого в бесконечности малый опыт,
ты того не загонишь метлой работать.
есть призвание - большего и не надо.
ну а выкушать можно и диких ягод.

[Оппенгеймер]

когда здесь утро наступает
и свет затаптывает тень,
то он, выхватывая, знает
предметы, что наполнят день.
вначале стену, после - стулья,
и стол, и книги, и кровать.
окошко маленького улья,
в котором надобно вставать.
потом - как будто обнаружив
меня и в этот мир втолкнув,
он, верно, пробует нарушить
все, что я там себе приснул.
соединяя оба мира -
тот что внутри и что вовне -
он создает мою квартиру
фрагментом в общей тишине.
чтоб после я, ее покинув,
опять вернулся в дом ночной.
где мне посвечивает в спину
луна стальною глубиной.
вот так и дни мои проходят
в попытке встать и снова лечь,
где передышка - что-то вроде
себя в беспамятстве сберечь,
когда не знаешь, что там после,
не понимаешь, что там до.
сидишь и пялишься на звезды
в таком вот суточном рондо.
и это лишь мгновенье чуда,
природы, смысла и стыда.
мы вышли не пойми откуда
и едем не пойми куда.
пока раскинувшийся город
в глаза тревожным светом бьет,
и дышишь ты себе за ворот,
как вправду зимний пароход.
идти и видеть, как в округе
все оживают и горят,
и лишь счастливцы друг на друге,
не видя это, крепко спят.
а я? я что? штаны надену
и в такт со всеми побегу.
опережая мельпомену
в нытье, что больше не могу.

[игнат]

а что вы чувствуете когда пишите стих?
вот например этот - "когда здесь утро наступает".
радость, необходимость, легкость, страдание?

[Оппенгеймер]

Конкретно это стихотворение - наверное, утреннюю чистоту, когда кажется, что утро смывает всю внутреннюю болезнь

[игнат]

хорошо.

[Оппенгеймер]

Как писал Стивен Кинг от лица своего героя, я чувствую битое стекло в своей голове

[Оппенгеймер]

А вообще я вроде бы наконец-то пробил застой. И смог заговорить свободно. Появился простор, которого я так долго искал. Теперь осталось побороть дереализацию-деперсонаоизацию))

[Оппенгеймер]

Ну что должен увидеть в тебе я?
Ну какой положительный знак,
Чтобы, снова, до жути робея,
Быть мальчишкой, что скромен и наг.
Я не знаю, что должен увидеть,
Научился желать - не любить.
И в Адамовом этом прикиде
Только делать столь девственный вид.
Ты другая. Ты хочешь пощады,
И спасения, и чистоты.
Ну а мне, дорогая, не надо
Ничего, что придумала ты.
Это просто предел проживанья
Всех возможных и бед, и потерь.
Без любви с некрасивым названьем,
Там, где заперта в комнату дверь.
Где всегда происходит иное,
Повторюсь, что ничуть не любовь,
И не входит сиянье дневное
В город, вышедший из берегов
Я любить не умею. Наверно,
Потому и невесело так.
Свет дневной переходит в вечерний
Допотопный сжирающий мрак.
А тебе так желается счастья,
Ты пылаешь желанием жить
И от пущей девической страсти
В моих дерзких объятьях дрожишь.
В исступленье хватаешь губами
Мои губы, и думаешь: ночь
Вдруг столкнет две реальности лбами
И что ты мне то матерь, то дочь.
Бениславская знала о боли
Больше, чем сам Есенин о лжи.
Потому я тебе не позволю,
Не скажу, мол, на палец вяжи
Мои кудри и вязкую душу.
Это все для других, для таких,
Кто тебя никогда не нарушит,
Кто умеет делить на двоих.
Если есть во мне что человечье -
То тебя до конца сохранить.
Не позволить с надеждой овечьей
Тебя в жертву кому приносить.
Чтоб согрела кого-то другого
И могла это снова начать.
Не люби меня. Это не ново.
Это жалость судьбы палача.
Это просто эпоха земная
По коленям твоим, по груди
Поднимается. Значит, родная,
Все еще до глубин впереди.

[Оппенгеймер]

Ко мне зашли не то что с головы,
Корону сбив. Нет-нет, совсем иначе:
Они ногами выбили, увы,
Опору из-под ног моих, где плачет
Звезда, тысячелетний Вифлеем,
Где Бродский, пастернаковская дача.
Зачем они же выбили? Затем,
Что человек без этого не значит.
Ни капли. А я, значит, человек.
И, значит, ничего совсем не значу
Без этого. Как смог, струится век
И требует не выбор, а удачу.
Так, потеряв срединность бытия,
Что я скажу? - Война. И буду точен.
И если раньше был когда-то я,
То я закончен. Да, я обесточен.
За многоточьем прятаться куда.
Лишь точка. Полумер к чему искать здесь.
И только смерть не требует труда
С солонкой, опрокинутой на скатерть.
Мы пережили все, но не смогли
Лишь собственные совесть и измену.
И если входят в гавань корабли -
Чтоб за собою сжечь морскую пену.
Ко мне зашли, как корабли, они.
И жаль, что не корону мне сбивали.
Они, как корабли, зажгли огни -
И потушили - свечкою в подвале.
Так, под закон попав, как бы под ком,
Не скажешь ни наследнику ни предку,
И не простишь свой ход синхронный в том,
Что ты остался где-то посередке:
Людей, страны, бегущих вон часов,
Что со стены при случае сошли бы.
И если был Спаситель невесом -
Об этом знает взгляд подводной рыбы.
Взгляд вверх! Я верил в это, видит бог,
И думал, что чуть-чуть ещё - и берег.
Но ничего поделать я не мог -
Стрелять намного действенней, чем верить.
Сейчас ли сокрушаться о стихах,
О языке, истории и доме,
Когда Адам опять истерт во прах
И пламя не берет лишь столп в Содоме.
Потерянная проклятость волхва
Глядеть, как все горит и исчезает.
И только золотая голова
Терновую корону натирает.
Они пришли, да, и зашли с ноги -
Точнее с ног. И в этом были правы.
И сколь Царя вовек ни береги,
А выживет всегда один Варавва.

[игнат]

поборите и пишите ещё или пишите не оборов, в процессе борения.
отмечу снобски некорректно - у вас бывает получается.
мне интересно.
спасибо.

[Оппенгеймер]

Спасибо ^^ я так и писал. Был период, когда писать. Ыло очень тяжело. Но я все равно писал. Тогда были, как мне кажется, очень слабые стихи. Похожие больше на псалмы, чем на литературу. В целом что-то не то. Мне кажется, в стихах я лучшее писал в 2021. До сих пор так считаю

[Оппенгеймер]

Мне кажется, мне в стихах уже нечего сказать

[Оппенгеймер]

Легко дрожание гардин,
И сердце недоступно мраку.
Когда-то все мы как один
Поймём на свете Пастернака,

Пройдя туннели и дворы
Своих натруженных извилин,
Мы выйдем точно из норы,
Как из распахнутых родилен.

Как будто помахав рукой
Ночному контуру пейзажа,
Мы, прислонясь к щеке щекой,
Поедем в недрах экипажа.

Доступна радость прежних дней,
Когда оставлены пределы
Тоски, и не играешь с ней
В различие души и тела.

Так, понимая до конца
Природу и ее величье,
Ложишься спать, овал лица
Подставив лишь под гомон птичий.

Рассвет и звёзды. Вот мотив.
Они сплетаются, состарясь,
В себе навек соединив
Стремленье в будущем Икаре.

И если так поговорить
О Пастернаке в наши двадцать,
То он нам показал, как жить
И человеком оставаться,

Минуя выжженную степь,
Войну, тоску, потери, горе.
И с тихим сердцем умереть
За этим всем увидев море:

Что не кончается оно
И продолжается, наверно,
Как непрерывное кино,
Как плод машины Гутенберга.

Не оступиться на ходу,
Не превратиться в холод статуй.
Вот это то, зачем иду
И я и не желаю падать.

Вот это то, зачем дышу,
И легче тем дыханье жизни.
И эту землю я вспашу
Сохой надыбленной отчизны.

В ее распахнутых глазах
Скелет взойдет избы горящей.
И этот допотопный прах
Отобразится в настоящем.

Дерзай, о переломный век.
Схвати за шиворот себя же
И выбрось там, где человек
К чему-то главному обяжет.