По Чехову есть целый ряд психологических исследований.
М.Е. Бурно, «О психастеническом мироощущении А.П. Чехова (в связи с рассказом "Черный монах")» (год не указан) — Метод: клинико-психологический анализ писем и творчества; Цель: обосновать тезис о том, что личность Чехова принадлежит к психастеническому типу.
П.Н. Долженков, «О личности Чехова» (2023) — Метод: критический анализ предшествующих теорий и типологический подход; Цель: доказать, что в личности Чехова доминировал шизоидный психотип, в противовес выводам М.Е. Бурно.
И.В. Малых, «Психолингвистический портрет А.П. Чехова: количественный анализ концепта темперамент» (год не указан) — Метод: количественный контент-анализ концепта «темперамент» в письмах Чехова; Цель: выявить доминирующий тип темперамента писателя на основе анализа его эпистолярного наследия.
В.Е. Гаврилов, «Парадоксы личности Чехова: документально-психологическое исследование» (2018) — Метод: анализ документов; Цель: рассмотреть парадоксальные, не укладывающиеся в привычные клише аспекты личности, поведения и высказываний Чехова.
М.И. Лукьянова, «Репарация внутренних объектов на примере жизни и творчества А.П. Чехова» (2023) — Метод: психоанализ (теория объектных отношений Мелани Кляйн); Цель: исследовать взаимосвязь процесса репарации (восстановления) внутренних психических объектов с творческой деятельностью Чехова.
А.Б. Дерман (биографическое исследование) — Метод: биографический и психологический анализ; Цель: объяснить внешнюю «холодность» и сдержанность Чехова его «природной слабостью чувства».
В целом
- Темперамент – сильный, уравновешенный (подтверждается отзывами).
- Характер – энергичный, но сдержанный; с возрастом становится серьёзнее.
- Способности – высокие интеллектуальные и волевые.
- Коммуникабельность – высокая, но избирательная: с одними открыт, с другими сдержан.
- Самооценка – средняя или высокая (по отзывам), но без завышения.
- Главная динамика – от жизнерадостного мечтателя к трезвому реалисту, при этом базовое ядро (уверенность, самоконтроль, лидерская мягкость) остаётся неизменным.
Отмечаются
- Отстранённость и страх близости
- Одиночество
- Слабость эмоций
- Глубокая проницательность
- Наблюдательность
- Аналитичность
- Высокая потребность в независимости
- Самодисциплина
- Ровное доброжелательное без сентиментальности отношение к людям
- Не любил демонстративности;
- Сторонился публичности
Не любил конфликт как форму общения. Но если нарушалась принципиальная для него граница, он становился очень твёрдым.
Это особенно заметно в вопросах:
- свободы творчества;
- интеллектуальной честности;
- личной независимости;
- отношения к политическому давлению.
Реальный Чехов
По совокупности источников перед нами гораздо более сложная фигура:
- внешне мягкий, но не бесхарактерный;
- в поведении скромный, но не неуверенный;
- чувствительный к другим, но рациональный;
- спокойный, но способен на сильное негодование;
- доброжелательный, но очень критичный;
- социально сдержанный, но достаточно общественно активный;
- ироничный, но в работе глубоко серьёзный;
- очень независимый, но способный к дружбе и привязанности.
Современники о Чехове
(очень познавательно и информативно)
А.П. Кузичева пишет: «Чехов, по воспоминаниям родных, в детстве часами играл сам с собой. В отрочестве не бежал приятелей, но не скучал без них. В юности был поглощен чем-то своим, не вел дневников, в старших классах гимназии ни с кем не сближался. В молодости, даже в компании, в общем разговоре казался одновременно самим по себе, и слушающим, и говорящим, и наблюдающим, и думающим о чем-то своем. Он словно оберегал внутреннее одиночество, свою уединенность, потаенность» [8, с. 439].
А вот что писали современники об отношении писателя к людям. «Всех неизменно держал на известном расстоянии от себя» (И.А. Бунин) [14, с. 521]. «...Он никому не раскрывал и не отдавал своего сердца вполне <...> но ко всем относился благодушно, безразлично в смысле дружбы» (А.И. Куприн) [14, с. 559]. И.Н. Потапенко вспоминал: «Самые близкие люди всегда чувствовали между ним и собою некоторое расстояние. И потому я утверждаю, что у Чехова не было друзей. <...> он-то свою (душу. — П.Д.) не раскрывал ни перед кем» [14, с. 309]. В.И. Немирович-Данченко писал: «...Я не знаю, был ли Антон Павлович вообще с кем-нибудь очень дружен. Мог ли быть?» [14, с. 425].
О.Л. Книппер не раз упрекала мужа за то, что он с ней не до конца откровенен. 30 ноября 1901 г. она писала ему: «Мне интересен только ты, твоя душа, весь твой духовный мир, я хочу знать, что там творится, или это слишком смело сказано и туда вход воспрещается? Нет, право, Антон, мною овладевает какое-то беспокойство, какая-то тоска, отчаяние, когда я чувствую, что ты от меня отдаляешься и когда я начинаю мало понимать тебя» [10]. Книппер просила мужа: «Пиши ты мне больше о себе. Я не знаю, что у тебя в голове, чем заняты мысли, все от меня далеко, все мне чуждо. Ты со мной ничем решительно не делишься, а еще называешь подругой. Пишешь мне о погоде, о которой я могу узнать из газет» (письмо от 14 января 1902 г.) [10]. Она утверждала: «Ты никогда не скажешь, не намекнешь, что у тебя на душе, а мне иногда так хочется, чтоб ты близко, близко поговорил со мной, как ни с одним человеком не говорил. Я тогда почувствую себя близкой к тебе совсем. Я вот пишу, и мне кажется, ты не понимаешь, о чем я говорю. Правда? Т. е. находишь ненужным» (письмо от 15 января 1903 г.) [10].
Даже с женой Чехов не мог бы выдержать длительной близости. Он писал А.С. Суворину: «Извольте, я женюсь, если Вы хотите этого. Но мои условия: все должно быть, как было до этого, то есть она должна жить в Москве, а я в деревне, и я буду к ней ездить. Счастье же, которое продолжается изо дня в день, от утра до утра, — я не выдержу. <...> Я обещаю быть великолепным мужем, но дайте мне такую жену, которая, как луна, являлась бы на моем небе не каждый день» [15, П., т. 6, с. 40]. И, видимо, неслучайно писатель поздно женился, и в их совместной с О.Л. Книппер жизни получилось так, как он и хотел: супруга являлась на его «небе» лишь время от времени.
В 1889 г. он писал Н.А. Лейкину: «Чувство одиночества самое паршивое и нудное чувство» [15, П., т. 3, с. 235]. В «Трех сестрах» Чебутыкин говорит: «Как там ни философствуй, а одиночество страшная штука, голубчик мой» [15, т. 13, с. 153]. В «Записной книжке» Чехова есть и такая запись: «Как я буду лежать в могиле один, так в сущности я и живу одиноким» [15, т. 17, с. 86]. Далеко не один персонаж писателя говорит о своем одиночестве.
По свидетельству Т.Л. Щепкиной-Куперник, Чехов носил брелок (перстень) с надписью: «Одинокому весь мир — пустыня».
По пути на Сахалин он писал М.В. Киселевой: «Ах, как ругаются ямщики! Ночью, в этой ругающейся, буйной орде я чувствую такое круглое одиночество, какого раньше никогда не знал» [15, П., т. 4, с. 77], — писал он об этом одиночестве и в другом письме.
Чехов, не любил публичности. По наблюдениям Потапенко, к чему Чехов «чувствовал непобедимый, почти панический ужас, так это к торжественным выступлениям, в особенности, если подозревал, что от него потребуется активное участие» [13, с. 362]. А.П. Кузичева приводит воспоминание о Чехове А.И. Эртеля, которому писатель говорил: «Главное — у меня страх. Есть болезнь «боязнь пространства», так и я болен боязнью публики и публичности. Это глупо и смешно, но непобедимо. Я отродясь не читал (своих произведений на публике. — П.Д.) и никогда читать не буду. Простите мне эту странность. Когда-то я играл на сцене, но там я прятался в костюм и в грим, и это придавало мне смелость» [8, с. 349].
Когда писатель женился, он попросил А.Л. Вишневского собрать поименованных лиц на званый обед. Станиславский вспоминал: «В назначенный час все собрались <...>. Ждали, волновались, смущались и, наконец, получили известие, что Антон Павлович уехал с Ольгой Леонардовной в церковь, венчаться, а из церкви поедет прямо на вокзал и в Самару, на кумыс. А весь этот обед был устроен им для того, чтобы собрать в одно место всех тех лиц, которые могли бы помешать повенчаться интимно, без обычного свадебного шума» [13, с. 398].
Так Чехов избежал многолюдного сборища, на котором он был бы в центре внимания. Как представляется, Чехов уютно и раскованно чувствовал себя в небольших компаниях, но в многочисленных стремился оставаться в стороне, тушевался.
В.И. Немирович-Данченко писал в своих воспоминаниях: «Чехов положительно любил, чтобы около него всегда было разговорно и весело. Но все-таки чтобы он мог бросить всех и уйти к себе в кабинет записать новую мысль, новый образ» [13, с. 434]. А.Р. Кугель вспоминал: «У него (Чехова. — П.Д.) была <...> большая записная книжка, куда он заносил все, что бросалось в глаза или внезапно приходило на ум <...> И мне постоянно казалось, что, когда он слушает, когда улыбается и бросает фразы, на которые ждет реплик, то все время заполняет свою книжку» [7, с. 196].
Страсти не владели душой Чехова, он признавался Суворину: «...Для литературы во мне не хватает страсти и, стало быть, таланта. Во мне огонь горит ровно и вяло, без вспышек и треска, оттого-то не случается, чтобы я за одну ночь написал бы сразу листа три-четыре или, увлекшись работою, помешал бы себе лечь в постель, когда хочется спать <...> Страсти мало» [15, П., т. 3, с. 203]. Куприн вспоминал о Чехове: «Он мог быть добрым и щедрым не любя, ласковым и участливым — без привязанности, благодетелем — не рассчитывая на благодарность. И в этих чертах, которые всегда оставались неясными для его окружающих, кроется, может быть, главная разгадка его личности» [13, с. 566]. И.А. Бунин задавался вопросом: «Была ли в его жизни хоть одна большая любовь?» — и отвечал на него: «Думаю, что нет» [13, с. 528]. Конечно, Бунин не утверждал, что Чехов не был способен любить, ведь он писал о любви Чехова к Л. Авиловой, но на «большую любовь» (любовь-страсть), по его мнению, писатель был неспособен.
Глубокая проницательность и была свойственна Чехову. Станиславский восхищался им как «физиономистом», он писал: «Антон Павлович, по моему мнению, был великолепный физиономист. Однажды ко мне в уборную зашел один близкий мне человек, очень жизнерадостный, веселый, считавшийся в обществе немножко беспутным. Антон Павлович все время очень пристально смотрел на него и сидел с серьезным лицом молча, не вмешиваясь в нашу беседу. Когда господин ушел, Антон Павлович в течение вечера неоднократно подходил ко мне и задавал всевозможные вопросы по поводу этого господина. Когда я стал спрашивать о причине такого внимания к нему, Антон Павлович мне сказал: «Послушайте, он же самоубийца». Такое соединение мне показалось очень смешным. Я с изумлением вспомнил об этом через несколько лет, когда узнал, что человек этот действительно отравился» [13, с. 400—401].
Куприн писал о ялтинском периоде жизни писателя: «...Никогда не уставал надеяться на светлое будущее, никогда не переставал верить в незримую, но упорную и плодотворную работу лучших сил нашей родины» [13, с. 550]. Станиславский вспоминал о Чехове последних лет его жизни: «Антон Павлович был самым большим оптимистом будущего, какого мне только приходилось видеть. Он бодро, всегда оживленно, с верой рисовал красивое будущее нашей русской жизни» [13, с. 401].
Одним из главных идеалов Чехова была свобода и даже, как он писал, «абсолютная свобода человека, свобода от насилия, от предрассудков, невежества, черта, свобода от страстей и проч.» [15, П., т. 3, с. 186]. А немного ранее он, перечисляя то, что относится к его «святая святых», писал А.Н. Плещееву: «абсолютнейшая свобода, свобода от силы и лжи, в чем бы последние две ни выражались» [15, П., т. 3, с. 11]. Абсолютная, ничем не ущемляемая свобода внутреннего мира была для него высшей ценностью. Он писал брату Михаилу о необходимости «выдавливать из себя по каплям раба».
Деликатность и тактичность: Современники единогласно отмечали потрясающую внутреннюю культуру Чехова. Он никогда не повышал голос, не поучал, умел слушать и уважать чужое достоинство. По словам И. Бунина, в общении он был невероятно прост, но подойти к нему «на близкую дистанцию» удавалось редким избранным.
Черты Чехова
Самоконтроль и волевая регуляция: «От природы характер у меня резкий, я вспыльчив… но я привык сдерживать себя, ибо распускать себя порядочному человеку не подобает».
К другим — доброжелательность, такт, готовность помочь, но с чёткими границами, без слияния. Современники отмечали, что в его присутствии хотелось быть проще и правдивее (Горький). При этом — осторожность, сдержанность, непроницаемость; сближение шло медленно. Раздражение на навязчивых гостей и публичность. В семье — чувство ответственности (особенно за мать и младших), но и дистанция, сформированная тяжёлым детством.
Реальный характер (по письмам, самоописаниям и глубоким психологическим разборам): значительно более твёрдый, волевой, с резким природным темпераментом, который он сознательно сдерживал; психастенический склад с тревожной рефлексией, периодами вялости и ипохондрии; сильная потребность в границах и одиночестве; внутренняя бескомпромиссность; высокая самодисциплина. Детский опыт (деспотизм отца, религиозное давление, «деспотизм и ложь исковеркали детство») сформировал стойкое отвращение к насилию над личностью и потребность во внутренней свободе. Брак с Ольгой Книппер в 41 год, поздняя и сдержанная эмоциональная жизнь также отражают эту структуру.
Ведущая мотивация — внутренняя свобода, правдивость, преодоление пошлости и «рабской психологии». Труд (литературный и врачебный) как способ упорядочивания жизни и защиты от внутренней вялости: «Работая, я всегда бываю в хорошем настроении». Сильная этическая позиция: неприятие лжи, деспотизма, лицемерия, жестокости; «избыток пошлости вызывал моральную рвоту». Благотворительность, помощь ближним, общественная деятельность (земская медицина, Сахалин) — практическое выражение ценностей, а не публичная демонстрация.
![[hmm]](./images/smilies/hmm.gif "Hmm"){kind=small}
ЧЭ просто болевая ![[fp]](./images/smilies/1RLT7Dy.gif "Face palm"){kind=small}
