Socioniks.org

Мама — физик по образованию, окончила МГУ, всю жизнь преподавала. …При всем своем аналитическом уме и математическом таланте, мама никогда ничего не могла продать, ей было легче подарить. Но на рынке как она торговалась!!! Я стоял неподалеку и повторял: «Я с тобой не знаком... Тебя сейчас побьют...» Например, продавец называет цену в двадцать копеек. Она в ответ: «Ты обалдел? Пять копеек». — «Женщина, двадцать копеек!» — «Пять копеек!» В итоге мама брала за три копейки. Бедный дядька уже готов был ей все подарить, лишь бы мама ушла.

Приехали мы как-то в Ленинград, стоит очередь в Исаакиевский собор — вокруг собора оборачивается четыре раза. Мама подошла сразу ко входу, привычно достала из сумочки три рубля — и мы — в Исаакиевском соборе. Около Эрмитажа я запаниковал: «Я тебя умоляю, нас побьют!» Мне семь с половиной лет. Эту очередь, длиною в жизнь, я никогда не забуду. Мы зашли... через две минуты. Мама снова достала три рубля, и контролерша нас пропустила как родных.

А обычно иду в столовую Академии, сажусь и смотрю, кто как сел, кто как ел и чем вообще кормят. Все знают, что я могу заглянуть в любую дырку, что не дай бог будет что-то не так… Поскольку я могу войти внезапно из любой двери – лучше убраться…

Гуляя с Пестовым по Вейлу, мы нашли магазин тканей и купили там Петру Антоновичу отрез. Из него в Москве, по выкройке из журнала «Бурда», я на машинке сшил для Пети рубашку, он ее очень любил и носил много лет.

Помню, мы в Японии куда-то шли, а мне не хватало денег. Я подошел и попросил ее одолжить мне сколько-то, и она мне тут же деньги дала. Когда мы до отеля доехали, я принес ей долг. Она не хотела брать, но я настоял: «Вы что, Софья Николаевна! У меня есть, просто с собой не было».

Пётр Антонович всегда перед выходом на сцену говорил мне много, мягко говоря, неприятного. А в выпускном классе он год был занят тем, что каждый раз доводил меня до слез. Сначала я лил слезы, а затем слезы высохли, и я мысленно посылал Пестова «по известным адресам». И потому, когда нечто подобное со мной пытались проделать в театре, это было «артель – напрасный труд». Помню, я тогда позвонил Петру Антоновичу и сказал: «Пётр Антонович, вы меня выдрессировали! Всю жизнь буду стоять коленопреклоненным перед вами. Я понял, зачем вы это делали». Он хмыкнул: «Коля, видишь, как хорошо, что у тебя с психикой хорошо, что ты это понимаешь. Многие это не поняли».

«У нас нет времени на ваш костюм». Я взмолился: «А можно вы мне скроите, я умею шить, я сам все сошью, вы скроите мне только!» Тетки на меня посмотрели и решили: «Ну убогий, что с ним сделать?!» И стали шить мне костюм.

А Сингапур – это ж тропики, идут дожди, очень влажно. А Вульф – астматик, задыхается. Марина видит, что он задыхается, но из вредности начинает ходить в три раза быстрее. Виталий Яковлевич говорит: «Марина Тимофеевна, давайте постоим немножко». А она: «Не хочу, по-моему, все очень хорошо!» В общем, гуляли-гуляли, мне так Виталия Яковлевича жалко стало, что я то и дело предлагал: «Марина Тимофеевна, может, зайдем в этот магазинчик?» В магазине он хотя бы мог отдышаться под кондиционером, ему действительно плохо было. Эти обстоятельства расположили ко мне Виталия Яковлевича. Впоследствии мы стали большими друзьями.

Мне было уже за тридцать лет. Я тогда танцевал в мюзикле, и наш гример как-то обмолвился, что очень бы хотел купить угги, но они стоят слишком дорого. Я сказал: «Можно я тебе подарю?» Принес их ему, он был так счастлив. А угги даже нераспечатанные были: как тогда в Сингапуре их завернули в какой-то целлофан, так и остались…

Ко мне она, как и весь обслуживающий персонал в театре, очень тепло относилась. Меня все любили, потому что я был вежлив, ничего из себя не корчил, ничего не раскидывал. И вот иду я на спектакль и вижу у фонтана Большого театра нашу Любовь Сергеевну. Ветераны же около этого фонтана перед Большим театром всегда встречались. Она заходит в театр, а у нее весь китель военный в медалях, и не юбилейных, а боевых, она была медсестрой, всю войну прошла. Я был поражен.

Вообще, в коллективе того Большого театра было много совершенно замечательных людей, ярких, бесподобных персонажей.

Я уже рассказывал, что смерть мамы, ее кремация совпали с восстановлением «Золотого века», я танцевал Конферансье. А получая место в новой гримерной, надо обязательно «прописаться», то есть накрыть стол. На спектакле я гримировался на месте В. В. Васильева на этаже солистов, спускался с пятого на второй этаж. И вот, возвращаюсь к себе на верхотуру и вижу накрытую «поляну»! Ребята, поняв мою ситуацию, решили меня таким образом поддержать. Как я был им благодарен!

Но места, чтобы нам разогреться, не было. Гравий везде. И тут началось. Чтобы себя завести на выступление, Семеняка должна была обязательно с кем-то поругаться, и жертвой на этот раз она выбрала меня. Вокруг одни народные артисты, не на них же собак спускать. Я просто опешил от неожиданности, эта женщина только что была ангелом! Номер закончился – все получилось, покланялись. Только я выдохнул, Семеняка опять наговорила мне гадостей, типа, ничего не умею, плохо держал, и убежала в слезах в неизвестном мне направлении. Честно сказать, я был не против…

Я ехал как на казнь, предчувствуя, что на этот раз живым от Семеняки я не уйду. Но, как только мы с Людой вошли в купе, на его пороге появилась какая-то тетка. Она слезно попросила меня поменяться с ней местами. Не хотела ехать одна с незнакомым мужчиной в купе. Люда оказалась единственной женщиной в нашем вагоне. Я, не помня себя от счастья, заорал: «Да!» Скорость, с которой я совершил этот обмен, была настолько высокой, что растерявшаяся Люда даже не успела схватить меня за ногу.

пам-пам-пам, потому что Сергей Корень так делал! Корень делал так, все остальные так не делали. Они любили Кореня, значит, надо было обязательно – пам-пам-пам!

Я скомандовал: «Так, стоп!» А мне-то, на минуточку, двадцать один год всего. И сказал: «Значит, так, будем делать так, как на видео». У меня была запись с Н. Бессмертновой и М. Лавровским, целиком спектакль. Они, конечно, дружно сказали, что я хам. «Я неделю пытаюсь выучить порядок, и неделю не понимаю, что вы от меня хотите!» – воскликнул я в отчаянии.

Для того чтобы хоть как-то решить проблему черного цвета в костюме II акта, я решил расшить его и свою шапочку черным стеклярусом. Я же книгами интересовался, принес в мастерские «свой» Ренессанс. И я сделал себе на лбу красивый тонкий шнурок с блестящими мелкими камнями, как на картинах Ренессанса. Вышел так на сцену… Скандал был такой! Завтруппой Богатырёв прибежал во время I акта за кулисы с криками, что я должен шнурок снять. А я на сцене, не сниму! А шнурок-то в цвет костюма, и причесан я, как все. Во II акте Трубадур не участвует. В III акте готовлюсь к своему выходу, ко мне подлетает уже и Гордеев. Они так кричали, как я посмел это сделать, что опять пытаюсь выделиться, и этот шнурок буквально сорвали с моей головы.

Надо было хоть как-то расцветить наряд моего героя. Я принес в мастерские изображение короны Елизаветы II, чтобы мне сделали такую же, потом принес знаменитый портрет Людвига Баварского, придумал себе колье на шею, массивные перстни на руках… Эскиз своего второго костюма в спектакле я нарисовал сам.

В нашей афише стояло по одному спектаклю в день, Мариинский давал в день по два. Его артисты в Москве жили в двух шагах от театра: в «Метрополе», в «Москве», в «Национале». А наши: солисты жили в «Астории», до театра надо было еще шагать минут двадцать, все остальные – в «Советской». Что собой в те годы являла гостиница «Советская», представить страшно.

Чтобы ни от кого не зависеть и не участвовать в распределении номеров по ранжиру, я поселился самостоятельно в «люксе» гостиницы «Европа». В ней, что немаловажно, находился ресторан «Садко», где очень хорошо кормили, и был кафетерий, в котором делали фантастические пирожные.

Судьба распорядилась так, что в возрасте 23 лет я оказался среди замечательных, талантливых людей. Мало того что в театре рядом были Семёнова и Уланова, мне постоянно еще кто-то советовал: «Прочти вот это, прочти вот то».

А у В. М. Гордеева 5 декабря состоялся юбилейный вечер, посвященный его 50-летию и 30-летию его творческой деятельности, в Концертном зале «Россия». Он пригласил участвовать в гала многих солистов Большого театра, которых опекал и продвигал, когда руководил труппой, и которые ему много чем были обязаны. Но на том концерте от ГАБТа танцевал только Цискаридзе. Почему я так поступал по отношению к людям, которых имел полное право вычеркнуть из своей жизни? Мне было их жалко. Просто по-человечески жалко. Я понимал, что не исключено, что и сам могу когда-то оказаться в таком же положении и ко мне тоже никто не придет. Как говорила героиня одного фильма: «Совестливая я была… дурная!»

Плисецкая! Я и представить себе не мог, что она знает о моем существовании. Она назвала мою фамилию так легко, без малейшей запинки, как будто всю жизнь ее произносила. Не знаю, как танцевал в тот вечер, мне казалось, что, вдохновленный Плисецкой, я едва касался пола… Помню ощущение какого-то невероятного счастья, эйфории. Несложно понять, что я давно передумал уходить из балета.

Мариинский театр, прознав о том, отправил Волочкову на эти дни аж на гастроли в Америку. Но у Насти сильный характер и редкая способность собраться в нужный момент. Она выучила «Лебединое» Васильева, улетела в Штаты, там все станцевала, прилетела оттуда в Москву, прямо на спектакль, и вышла на сцену. У нее было минимальное количество репетиций в Большом театре с партнерами в абсолютно новом спектакле, который не имел ничего общего с каноническим текстом, кроме «Белого adagio».

Накануне премьеры выяснилось, что «доброжелатели» уже организовали Волочковой провал в ГАБТе, из Питера заказали освистывание, веники и все как полагается. Я позвонил Мабуте и попросил его повлиять на ситуацию. Дядя Володя выслушал и, смеясь, сказал: «Господи, какой ты добрый дурак! Первый раз вижу артиста, который просит за другого!» В результате его вмешательства была достигнута договоренность, что никто из клакеров не откроет рот, чтобы шикнуть, но и «браво» Волочковой кричать никто не будет.

«Если вы когда-нибудь где-то будете ставить „Спящую красавицу“, обещаю, я приеду и бесплатно станцую». И в какой-то момент они с Г. Н. Прибыловым меня на этом обещании поймали. Пришлось ехать в Челябинск…

Анохин, беседуя со мной о театре, о ролях, всегда направлял: «Коленька, надо вот такую книгу почитать…» Я шел в библиотеку, читал.

Лёля писал(а): Вс авг 16, 2026 10:39 pm Накануне премьеры выяснилось, что «доброжелатели» уже организовали Волочковой провал в ГАБТе, из Питера заказали освистывание, веники и все как полагается.