Black box
Добавлено: Пн авг 10, 2026 1:56 pm
Леся Михайловна
приведу здесь рецензию современной переводчицы "Одиссеи" Эмили Уилсон
я во многом-премногом с ней согласна, особенно касательно двойной морали
Экшен-экранизация древнегреческой поэмы Гомера, снятая Кристофером Ноланом за 250 миллионов долларов, — занимательный способ на несколько часов спрятаться от жары. Характерные для Нолана скачки и повороты в структуре повествования здесь сравнительно легко отслеживать, и для «Одиссеи» — истории, состоящей из вложенных друг в друга историй, — они вполне уместны. Моим детям-подросткам фильм понравился. В отличие от некоторых других картин Нолана, «Одиссея» не скучна — благодаря исходному материалу, который невозможно испортить полностью. Это подходящее для семейного просмотра аудиовизуальное зрелище — что-то вроде изощренного фейерверка в честь Дня Независимости, примерно с таким же уровнем повествования и эмоциональной глубины.
Как и в предыдущих фильмах, Нолана интересуют разрывы пространства и времени, магия, трюки, мастерство, технологии, соперничество, подмена, маски, недопонимание, то, что мы помним, и то, что предпочитаем забыть. И снова выживание изображается как своего рода триумф. И снова перед нами длинные, вызывающие клаустрофобию сцены утопления и спасения из воды в последний момент, а также впечатляющие с технической точки зрения эпизоды, в которых здания охватывает огонь, а транспортные средства взрываются. И снова мы наблюдаем за отчаянными попытками мужчины вернуть и/или отомстить за женщину — объект своей любви. Я надеялась, что близость Нолана к этим гомеровским темам подтолкнет его к новым творческим высотам и позволит создать более правдоподобных персонажей. Но в «Одиссее» мы вновь видим привычное для него сочетание грандиозности и поверхностности.
У меня не было под рукой банки с воском для ушей — тем самым, которым вечно встревоженный Еврилох в исполнении Химеша Пателя, обреченный помощник Одиссея, пользуется, чтобы благополучно проплыть мимо сирен, — и потому мне пришлось выдержать весь грохот от ударов палок, посохов, мечей, скрежет доспехов, раскаты грома, рев разбивающихся волн, крики, рушащиеся дворцы и горящие храмы. Но, в отличие от героя Мэтта Деймона — не заткнувшего уши воском Одиссея, которого привязывают к мачте и провозят мимо сирен, то есть обнаженных женщин, возлежащих на каких-то неудобных с виду скалах, — я смотрела на кораблекрушения и кровопролития, не испытывая ни малейших душевных мук. Мои глаза оставались сухими даже при виде пса Аргоса, чью умилительность в щенячьем возрасте предсказуемо выкрутили на максимум в угоду нашему времени, столь любящему животных. Вот бы и к человеческим персонажам отнеслись с такой же серьезностью.
Гомеровский эпос уже сам по себе был адаптацией. В поэме использовалась сравнительно новая технология, письменный алфавит, чтобы переработать существующие мифологические традиции и переосмыслить историю возвращения ветерана домой так, чтобы она отвечала сложным проблемам грекоязычного мира архаической эпохи — времени миграции, колонизации и урбанизации. Одними греческими общинами VII века до нашей эры управляла олигархия, другими — единоличный правитель. Поэма прослеживает напряжение между потребностями и желаниями групп людей — спутников Одиссея или женихов его супруги Пенелопы — и стремлениями одного могущественного и хитроумного человека, который хочет властвовать над всеми ними и обрести для себя вечную славу.
В эпоху культурных и технологических перемен поэма исследует мечту о возвращении назад не только в пространстве, но и во времени, одновременно показывая опасности и цену такого возвращения. Она размышляет о трудностях встречи с незнакомцами: о том, как войти в чужой дом и как принять или отвергнуть чужака в своем. Параллели с современностью очевидны, и фильм Нолана намекает на некоторые из них — местами интересно, хотя и бессистемно. Но его замысел слишком невнятен, а персонажи слишком плохо проработаны, чтобы фильм смог воплотить те большие идеи, которые как бы обещает. Зато масштабные взрывы и огромные великаны удаются ему превосходно.
Адаптации не обязаны (и не должны) следовать оригиналу с точностью, хотя бы отдаленно сопоставимой с точностью перевода. Некоторые из лучших адаптаций радикально преобразуют исходный материал или сопротивляются ему, предлагая то, что литературный критик Гарольд Блум называл «сильными неверными прочтениями» своих предшественников. Самые запоминающиеся творческие отклики на «Одиссею» — «Елена» Еврипида, «Энеида» Вергилия, «Потерянный рай» Мильтона, «Улисс» Джойса, «Омерос» Уолкотта, «Пенелопиада» Этвуд, «Цирцея» Мадлен Миллер или пьеса Лизы Питерсон, действие которой происходит в современном лагере мигрантов, — пересматривают структуру, повествование и ценности поэмы.
В теории Нолан, похоже, понимает и поставленную перед ним задачу, и связанные с ней опасности. Его первый полнометражный фильм «Преследование» (1998) был сильным черно-белым триллером о притягательности и опасности слежки за незнакомцами в пространстве и времени. «Преследование» как будто говорит нам: охотник с большой вероятностью сам превратится в добычу, если у потенциального преследователя нет ясной идентичности, кроме неуместной веры в собственную изобретательность. Но знать, каких соблазнов следует избегать, — не то же самое, что действительно их избегать. Люди Одиссея убеждаются в этом на собственном горьком опыте, когда убивают священных быков бога Солнца. Гомеровский Одиссей возвращается домой, потому что способен, пусть и на время, подавить собственные желания: желание мяса и вина, своей жены, власти над домом и землей, кровопролития, победы над временем и угрозой забвения, бессмертного и славного имени.
Но в нолановской версии «Одиссеи» нет никакой сдержанности: каждая секунда до отказа набита событиями, светом и шумом, и ничто здесь не существует в человеческом масштабе.
Зрелище Нолана грозит заглушить историю, точно так же, как возвышающиеся волны винно-темного моря, скорее серого, чем пурпурного, грозят поглотить корабль его героя. Визуально эта «Одиссея» часто напоминает другие экранизированные «эпосы» XXI века, прежде всего трилогию Питера Джексона «Властелин колец». Посещение царства мертвых напомнило мне вылазки за Стену в «Игре престолов». В финале один из персонажей отправляется «уплыть за закат», и я ожидала, что все вокруг заговорят на эльфийском. В фильме нет и следа стильной аскетичности «Возвращения» Уберто Пазолини (2024), где покрытый шрамами, отчаявшийся и почти обнаженный Рэйф Файнс с противоречивыми чувствами возвращается домой к убедительно несчастной Жюльет Бинош. Не располагая бюджетом на богов и спецэффекты, тот фильм предлагал задуматься, что останется от «Одиссеи» и ее героя, если снять с них все лишнее и оставить лишь сухожилия и голодное сердце. Нолан же предлагает нам шведский стол по системе «все включено».
Расово нейтральный кастинг нолановской «Одиссеи» в некоторых кругах предсказуемо вызвал возмущение. Но ничего прогрессивного в нем нет. Большинство небелых актеров — Зендея, Лупита Нионго, Химеш Патель, Кори Антонио Хокинс, Трэвис Скотт — играют вариации на тему «чернокожего лучшего друга», единственная функция которого — помогать белому главному герою. Скотт в роли итакского аэда Фемия выкрикивает несколько слов и колотит палкой, но ему не дают ни спеть, ни рассказать историю, ни сыграть на лире. Самая мелодичная нота в перкуссионном саундтреке — звон натягиваемой тетивы лука Одиссея (прекрасный звуковой образ лучника-музыканта, заимствованный из поэмы). Двойная роль Нионго — Елены и Клитемнестры — прописана до крайности скупо: за несколько минут экранного времени она должна изобразить череду коротких сцен с женщинами-жертвами — возмущенную мать, потерявшую ребенка, жену, терпящую жестокое обращение, и раскаявшуюся прелюбодейку.
Благодаря исходному материалу женских персонажей здесь больше, чем в большинстве фильмов Нолана. Но ни одной из них почти нечего сказать — в отличие от героинь поэмы. Гомеровская Калипсо произносит великолепную, гневную, почти оперную речь о двойных стандартах среди богов: боги-мужчины могут похищать и насиловать любую смертную женщину, какую пожелают, но стоит богине попытаться сделать то же самое, как Зевс и его приспешники тут же рушат все ее планы.
Это остроумное и комичное искажение мифологических «фактов»: слушатели поэмы знают, что смертную жертву у Калипсо отнимает прежде всего Афина, то есть божество женского пола, а Гермес, которому она жалуется, — всего лишь посланник. И Эос, богине утренней зари, как нам напомнили всего несколькими строками ранее, божественный патриархат вовсе не запретил удерживать при себе Тифона.
Калипсо в исполнении Шарлиз Терон выглядит великолепно, но она никогда не гневается, не шутит, не искусна в риторике и никогда не охвачена похотью к своей неряшливой смертной жертве. Она скорее бесплатный психотерапевт: с помощью снадобий врачует душу измученного Одиссея, страдающего от посттравматического расстройства, и любезно выслушивает его бессвязный рассказ о своих несчастьях.
Точно так же Пенелопа Гомера ярко и подробно рассказывает переодетому Одиссею свой сон: орел убивает гусей в ее дворе, а затем объясняет, что гуси — это ее женихи, которых вскоре перебьет вернувшийся муж. Но во сне Пенелопа плачет, и это позволяет предположить, что возвращение Одиссея и скорое завершение ее долгого ожидания мужа, подобного ожиданию невесты, вызывают у нее удивительную смесь противоречивых чувств. Пенелопе Нолана сны не снятся. Лицо Энн Хэтэуэй по-прежнему необычайно выразительно, а сама она выглядит прекрасной и загадочной, мы видим ее преимущественно сквозь завесу хитроумной декорации, отделяющей женскую половину от главного зала. Но сценарий не дает ей никакого занятия, кроме тоски по Мэтту Деймону, причины которой остаются неизвестными. Между супругами нет ни химии, ни чего-либо общего. Во время всех своих странствий преданный жене Одиссей не расстается с маленькой фигуркой, изображающей Пенелопу, наподобие волчка, который держит при себе Леонардо Ди Каприо в «Начале». Настоящая женщина едва ли интереснее этой куклы.
Изображать богов в кино и при этом не скатиться в нелепость «Битвы титанов» — непростая задача, так что Нолан, возможно, поступил разумно, исключив их из фильма. Даже скупо прописанная Афина в исполнении Зендеи оказывается уязвимой жертвой войны или, быть может, проекцией совести Одиссея, а не коварной и кровожадной богиней войны. Другие богини появляются эпизодически — Калипсо, сирены-тюлени, Цирцея, Сцилла и Харибда, — но ничто не указывает на то, что мы должны распознать в них богинь. Посейдон, Гермес и Гелиос лично не появляются, хотя страшных бурь и кораблекрушений хватает. Один из моих любимых моментов — когда Зендея уверяет Деймона, что смертным совсем не трудно понять богов: «Кому непонятен гром? Огонь?» Но фильм хочет усидеть на двух стульях. Богов здесь нет, однако кораблекрушения и смерть изображаются как неизбежное следствие ослепления сына Посейдона и поедания быков бога Солнца. Закон Зевса представлен как нечто принципиально важное, но самого Зевса нет. Нолановская картина мира недостаточно широка, чтобы вместить либо настоящих богов, либо настоящих людей, которые могли бы отличаться от нас.
Зато есть великаны, в том числе Полифем (здесь — одинокий циклоп) и несколько чрезмерно разодетых лестригонов. Цирцея, которую Саманта Мортон играет с земной энергией, напоминает Бабу-ягу в домике из «Гензеля и Гретель»; она прибегает к чрезвычайно трудоемкой разновидности пластической хирургии, чтобы превратить жадных спутников Одиссея в свиней, которыми они и без того являются. Пожиратель лотоса здесь всего один, хотя тема амнезии, как и следовало ожидать, приобретает новое значение. Знаменитые сцены проносятся одна за другой: Сцилла и Харибда угрожают кораблю, Эвриклея узнает шрам на ноге Одиссея, Антиной швыряет подставку для ног в переодетого героя.
Некоторые примечательные эпизоды эпоса отсутствуют: фильм пропускает остров Схерия, где живет отзывчивая царевна Навсикая и где гомеровский Одиссей рассказывает гостеприимным феакам небылицы о своих приключениях. В этом максималистском фильме нет места ничему столь обаятельно обыденному и камерному, как стирка Навсикаи и ее девичьи мечты о муже. Седовласый Одиссей Деймона не отличается ни талантом рассказчика, ни умением флиртовать. Но важнее другое: появление дружелюбной, богатой и культурно развитой чужеземной страны еще больше запутало бы и без того невнятную предпосылку фильма, согласно которой эта голливудская версия микенской Греции — единственная «цивилизация» в мире, единственное место, где еще кое-как помнят, что по закону Зевса странников и нищих следует принимать с гостеприимством.
Костюмы, доспехи, корабли и архитектура представляют собой мешанину, что вполне соответствует поэме Гомера: она и сама возникла из многих поколений устных рассказов и вобрала в себя фрагменты разных эпох, диалектов и традиций. Гомеровский греческий тоже представляет собой языковую смесь, хотя это всегда метрическая поэзия, а не язык, на котором кто-либо когда-либо действительно говорил. Несмотря на искусственно раздутое возмущение в интернете, в попытке фильма приблизить речь героев к современному американскому разговорному языку нет ничего изначально неправильного. Раз уж сценарий написан не на гомеровском греческом и даже не английскими метрическими стихами, вполне можно использовать что-то вроде разговорного американского английского. Но писать диалоги Нолан не умеет. Речь героев постоянно служит объяснению сюжета, лишена юмора и совершенно плоская. Попытки добиться энергичного звучания — «Мой отец возвращается домой» или «Давайте уберемся с этого чертова пляжа» — неловко соседствуют с напыщенными размышлениями: «Да, моя царица. Нарушение закона Зевса распространяется, словно чума. Наш бронзовый век рушится, и, возможно, он не вынес бы вида развалин, оставшихся после содеянного. Нигде. И менее всего — у себя дома».
Как принято говорить на церемониях награждения, я была глубоко польщена, узнав, что Нолан прочитал по меньшей мере первую строку моего перевода «Одиссеи», выполненного пятистопным ямбом. По крайней мере в одном интервью он процитировал мою версию первой строки поэмы: «Расскажи мне о сложном человеке». Но мне было бы стыдно написать хоть одну часть этого сценария. Увы, Одиссей Деймона вовсе не сложен, не хитер и не изобретателен. Один из самых смешных и знаменитых трюков Одиссея у Гомера состоит в том, что он говорит Полифему, будто его зовут «Никто». Когда ослепленный великан зовет соседей на помощь, другие циклопы успокаиваются, узнав, что его мучает «Никто». В фильме Одиссею не приходится перехитрять Полифема, потому что циклоп здесь — лишенная разума марионетка. Одноглазого великана Нолана, который только рычит и хрюкает, называют «оно»; он почти не разговаривает, не напивается и не имеет ни соседей, ни любимой овцы.
Что, пожалуй, еще удивительнее для режиссера «Оппенгеймера», неуклюжий Одиссей Деймона, похоже, лишен и технической смекалки — polymēchania. Он не сооружает супружеское ложе из дерева, растущего внутри его дома, что, впрочем, было бы напрасной тратой сил, поскольку он, кажется, почти никогда не спит и не занимается сексом. Плот, на котором он уплывает от Калипсо, кое-как сколочен из нескольких коряг — в отличие от подробно описанных у Гомера рубки леса и строительства судна. Мы не видим ни проектирования, ни сооружения Троянского коня: вместо этого безвкусный, плохо сконструированный конь, к тому же без колес, возникает на продуваемом ветром берегу, словно его сбросили туда с дрона. Вероятно, режиссер немало думал о трудностях перемещения крупных и громоздких предметов по труднопроходимой местности, пока таскал свои камеры IMAX по многочисленным сложным локациям фильма.
Самое очевидное новое прочтение, которое Нолан привносит в исходный материал, — побочная сюжетная линия, основанная на эпизоде из «Энеиды». В нем рассказывается, как троянцев обманом заставили втащить Троянского коня (изобретение «жестокого Улисса») в город благодаря интригам греческого двойного агента по имени Синон, чье имя означает «вредоносный» / «пагубный». В отличие от сравнительно положительного изображения хитроумия в гомеровской «Одиссее», Вергилий представляет Улисса жестоким и хищным, а Синона — его коварным сообщником.
В фильме Нолана Синона играет Эллиот Пейдж, и он не только не злодей, но, напротив, нравственный центр картины. На Троянскую войну его вербуют еще отважным юнцом благодаря злым козням подростка-уклониста Антиноя, которого во взрослом возрасте играет обаятельно-скользкий Роберт Паттинсон. Главная эмоциональная арка фильма связана с запоздалым осознанием Одиссея: он причастен к тому, что Синона использовали, поскольку не рассказал ему правду о замысле с Троянским конем. Когда память возвращается к Одиссею, его начинает терзать чувство вины.
Фильм не разбирается с моральными дилеммами, которые сам же создает своим сюжетным нововведением. Например, почему так важно, рассказал ли Бэтмен всю правду доблестному Робину, если того в любом случае должны были немедленно убить? Или зачем безгрешному Синону вообще участвовать в этом заговоре, если разграбление Трои было настолько чудовищным, как показано в фильме? Ложь Одиссея Синону не становится причиной Троянской войны, а троянцы, надо полагать, все равно втащили бы коня в город — как они и делают в «Одиссее» Гомера. Эта путаная сюжетная линия навязана фильму, чтобы Нолан мог в очередной раз назидательно изложить свою мысль о современном англоязычном мире: ложь и ксенофобия, с которыми сопровождались война с терроризмом и Brexit, положили начало культурному упадку, который теперь уничтожает ценности, наиболее дорогие «нам».
Другое крупное дополнение Нолана к гомеровскому повествованию — постоянные упоминания угрозы «нашей цивилизации» со стороны «народов моря». Это ныне опровергнутая теория XIX века о морских племенах, которые якобы напали на Египет примерно в 1200 году до нашей эры и одновременно стали причиной приблизительно совпавшего по времени краха микенской греческой культуры. «Наша цивилизация подверглась нападению», — стенает Пенелопа. Одиссей утешает ее, обещая, что «цивилизация бронзового века», включая письменность, восстанет из пепла. Современный научный консенсус, о котором Нолан, очевидно, знает, состоит в том, что никаких единых «народов моря» не существовало, а переход грекоязычного мира в XI веке до нашей эры от более централизованной и письменной дворцовой культуры микенцев к раздробленным общественным образованиям раннего железного века был вызван целым рядом факторов, включая изменение климата, землетрясения и внутренние волнения. Нолан использует эти конкурирующие исторические теории, чтобы создать характерный для него сюжетный поворот, связанный с личностью «народов моря». Я не стану его раскрывать, хотя вы, вероятно, и сами сможете догадаться.
Закон Зевса — это разновидность древнегреческой ксении: идеализированных отношений между незнакомцами, хозяевами и гостями, которые должны относиться друг к другу с взаимным уважением, создавая тем самым многопоколенческие связи между неродственными семьями. В фильме ксения пропущена через современные американские представления о важности благотворительности: богатые должны милостиво относиться к бедным и голодным рядом с ними, не обязательно при этом делая что-либо для устранения самой бедности.
Многие неявно выраженные ценности фильма прямо противоречат ценностям гомеровской поэмы. Обман, разжигание войны, внебрачный секс, жестокость к животным, насилие над женщинами и стремление к почету — все, что в мире Гомера вполне допустимо, — в этой версии считается очень плохим. Само по себе это не проблема.
Проблема возникает, когда собственные ценности и мировоззрение фильма не складываются в единое целое, а мотивы персонажей не имеют смысла даже в рамках установленной им логики.
В нолановской «Одиссее» массовое убийство с помощью хитрости, технологий и оружия представлено как зло, когда греки убивают троянцев, нарушивших ксению, но как благо, когда Одиссей убивает женихов, также нарушивших ксению. Присвоить себе нечто, оставленное Одиссеем и его спутниками, естественно и простительно, когда троянцы заявляют права на коня, но противоестественно и непростительно, когда женихи заявляют права на дворец, пищу, вино и жену Одиссея. С незнакомцами на Итаке следует обращаться милостиво и доброжелательно, поскольку они могут оказаться переодетыми богами; зато незнакомцы в чужих землях почти всегда чудовищны, и их следует ослеплять, грабить и убивать.
Бросить вызов богам благородно и отважно, когда Одиссей ослепляет Полифема, сына Посейдона, но глупо и алчно, когда Еврилох поедает быков Солнца. Обман плох, когда Одиссей обманывает Синона или женихи обманывают Телемаха, но хорош, когда Телемах и Одиссей обманывают женихов. Делиться хорошо, и мы видим, как Одиссей садится за весло рядом со своими людьми; однако единоличная власть тоже однозначно хороша, а те, кто бросает вызов монархии или автократии либо пытается съесть больше положенной порции, оказываются либо злодеями, как женихи, либо глупцами, как Еврилох. В любом случае они должны умереть.
Сражаться и убивать ради накопления богатства, как это делает Агамемнон, плохо. Сражаться и убивать ради сохранения уже приобретенного богатства — хорошо, даже если оно само было добыто на войне. Любое из этих нравственных противоречий могло бы стать интересной и плодотворной темой для фильма. Но Нолан позволяет обрывкам незавершенного набора больших идей кружиться в эпическом водовороте, не оставляя нам какой-либо прочной, конкретной человеческой опоры, за которую мы могли бы ухватиться.
«Одиссея» Гомера ясно и трогательно передает чувства, истории и точки зрения нескольких товарищей и подчиненных Одиссея, в том числе Еврилоха и порабощенного свинопаса Эвмея. В детстве Эвмея похитили, продали торговцам людьми и обратили в рабство, но он мечтает, что его давно пропавший поработитель Одиссей однажды вернется и подарит ему собственный дом. В фильме ни у одного из этих второстепенных персонажей нет собственной личности. Ментор в исполнении Райана Херста, помогающий Телемаху, которого играет Том Холланд, — не переодетая богиня, а просто услужливый бородач; Еврилох — не озлобленный соперник Одиссея, а еще один услужливый бородач. Джон Легуизамо изо всех сил старается сыграть роль Эвмея, которого теперь наделили катарактой, чтобы он не смог узнать Одиссея раньше нужного момента, но сценарий Нолана не дает актеру никакого материала. Единственное желание этого «слуги» (так в фильме предпочитают называть «раба») — сделать жизнь Одиссея более удобной. Но Одиссей Деймона все равно остается несчастным, упрямо шагая прямо на камеру через очередной прекрасный пейзаж.
Троянская война здесь — отклонение от нормы, вина безликого и чудовищного Агамемнона, того самого, что носит странный костюм Дарта Вейдера и потерпел крах как американский семьянин, убив собственную дочь. Одиссей — идеализированный вождь, который никогда добровольно не подверг бы своих людей опасности: его глупые спутники сами настаивают на том, чтобы проверить хижину Цирцеи, а он любезно отправляется их спасать, не задерживаясь ради секса с богиней даже на час, не говоря уже о целом волшебном годе. Одиссеем Деймона движут главным образом тревога и чувство вины, хотя он также стремится защитить своего сына. Холланд хорошо играет бестолкового двадцатилетнего юношу, которому по поведению скорее двенадцать.
Но изображение Одиссея как полководца поневоле лишает вымышленный мир фильма всякого смысла. Нам не показывают, что война или убийство — это зло; нам показывают лишь, что хорошие мужчины иногда чувствуют себя из-за них плохо, а это совсем другой тезис. Любое серьезное изображение насилия, древнего или современного, должно показывать точку зрения не только тех, кто его совершает, но и его жертв. Поэмы Гомера легко справляются с этой задачей, Нолан — нет. Троянцы обезличены масками; мы не знаем ни имени, ни лица ни одного из них. Руки Одиссея и Телемаха обагряются кровью лишь в самых праведных, почти компьютерно-игровых сценах убийства, и гибель их жертв — будь то троянцы, великаны, женихи или рабы — не вызывает у нас ни жалости, ни ужаса. Во время разграбления Трои, которое он, как предполагается, сам и организовал, Одиссей растерянно и с ужасом оглядывается вокруг, будто никогда прежде не видел массовой резни.
При этом нас призывают презирать главного жениха Пенелопы Антиноя, чье имя означает «противоположный по уму», за трусость, ложь и интриганство. Фильм одновременно хочет, чтобы мы ужасались войне, и предлагает наслаждаться экшен-сценами, в которых воин поневоле наконец берет в руки лук и начинает кровавую бойню. Резня женихов — вероятно, самый увлекательный эпизод фильма. Неистовый злодей Антиной — Паттинсон единственный на площадке, кто, кажется, получает хоть какое-то удовольствие, — безусловно заслуживает быть заколотым кинжалом Синона, но также заслуживает одного из «Оскаров», которые прольются на этот фильм, словно золотой дождь Зевса.
В нолановской «Одиссее» отсутствует многое из того, что делает поэму великой. В ней нет ничего убедительного о времени, памяти, истории, войне или о связи между славным возвращением одного воина и жизнями его семьи, противников, товарищей, друзей и соседей. В ней нет психологической, эмоциональной, политической и этической глубины. Ее повествовательная структура построена на дешевых ухищрениях. Сценарий чудовищен. Ни у одного персонажа нет убедительных причин говорить или поступать так, как он говорит и поступает. Сексуальных сцен нет, а вся еда выглядит отвратительно.
Самая тревожная этическая проблема нолановской «Одиссеи» связана с решением снимать часть фильма на оккупированной территории Западной Сахары, тем самым нормализуя продолжающееся насилие против коренного народа сахрави. Особенно возмутительно, что Нолан использовал эту землю всего лишь как эффектный визуальный фон для фильма, который ставит в центр, возвеличивает и оправдывает героя территориальной войны благодаря его запоздалому и лишь частичному признанию собственной вины.
И все же, несмотря на все это, выход «Одиссеи» остается событием, которое стоит приветствовать. В эпоху, которую нам называют эпохой стриминга, этот эпос возвращает зрителей в кинотеатры. Во времена, которые нам описывают как период падения грамотности и «смерти гуманитарных наук», переводы «Одиссеи», включая мой, сметают с полок. Кто-то из тех, кто купит книгу или придет в кино ради Тома Холланда, возможно, затем начнет изучать древнегреческий. Быть может, фильм убедит нескольких университетских управленцев не сокращать кафедры литературы, языков и истории. Нолан, изучавший английскую литературу в Университетском колледже Лондона, где студенты до сих пор читают «Одиссею» на первом курсе как один из «основополагающих текстов», изо всех сил старается снова приучить широкую публику к чтению, и за это я ему благодарна.
