Что ж, открою снова свою тему со стихами)

[Билли Джин]

Скажут детям, что кошка пристроилась
И зачем-то - о вечной душе.
И в конце - чтобы не беспокоились:
"А нужна ль эта кошка вообще?".

метко

[Оппенгеймер]

Скажут детям, что кошка пристроилась
И зачем-то - о вечной душе.
И в конце - чтобы не беспокоились:
"А нужна ль эта кошка вообще?".

метко

Спасибо))

[Оппенгеймер]

Как любой уважающий собственный быт эмигрант,
Я беру фотографии и оставляю сервант.
Фотографии - символ того, чего более нет,
И дымит государство последним бычком сигарет.
Больше не закурю средь смененных названий дворов,
И не скажет никто из окна мне: дружок, будь здоров.
Я уеду туда, где мутней и темнее река,
Чем в Одессе асфальт, где свинцовей плывут облака,
Чем действительно здесь на донбасском заводе свинец.
Я останусь один и снаружи теперь, наконец,
А не только внутри. Я шагну за границу, за грань,
Пока там, позади пролетает орлан ли, герань.
Ничего не скажу. Это память трясет головой,
Седина опадает как вызов, что ты здесь живой,
А они уже не. Это будто бы зрительный зал,
Там, где публика города входит в бурлящий вокзал.
Так и я захожу, как на утренний борт корабля,
Где мальчишка, заметив Нью-Йорк, восклицает: "Земля!"
На плечах у отца. Так и я, горизонт поделив,
Отбываю, из собственной жизни себя удалив.

[Оппенгеймер]

Когда настанет ночь, и интернет молчит,
И кажется пустым двоичный код и слово,
То за окном один бродяга закричит,
Как то, что здесь ещё осталось от живого.
И будешь слушать так ты музыку его,
Где "с*ки" через "бл*" среди земного зала,
И в такт рукоплескать, где больше ничего,
Помимо торжества эпохи капитала.
Он станет тем одним, на чем ты словишь взгляд
И остановишь мысль, и выйдешь за пределы
Экранов и квартир, пока другие спят,
Как в капсулах своих расслабившимся телом.
А после он пойдет куда-нибудь вперёд,
Оставив только шлейф ночного появленья,
Чтоб будто огонек зажечь, когда народ
Проснется, и опять начнется представленье:
Театр масок, гамм и площадных шутов
В сиянии дневном среди добычи снеди.
И ты, как верный раб колоды из вальтов,
Обитель сотворишь в пещерном интернете,
Что словно отразит движение в окне
По обе стороны знакомого мещанства,
Где синий твой экран, как дырочка в стене,
Отыщет переход в свое гиперпространство.

[Оппенгеймер]

Мне снилось, мы лежали, говорили,
Как наяву ни разу с вечных пор.
И люди в этом сне не заходили,
Чтоб оборвать наш тихий разговор.
Ты говорила, это очень сложно.
Я говорил, что это все легко.
Ведь я привык сплеча рубить. Мне можно -
Мне нечего терять. Я далеко.
А ты вблизи. Тебе всегда виднее
Реальность и ее упругий быт.
А я привык давно к петле на шее,
После которой шея не болит.
Все просто, говорил я, очень просто.
И я о том почти уже кричал.
Но вдруг - проснулся. И светили звёзды.

Я был один. И мертвенно молчал.

[Оппенгеймер]

я был усталым маргиналом,
бутылки с банками пинал.
ну а меня страна пинала
за то, что я ее не знал.
я выходил промозглым утром
и пил тогда уже с утра,
пока дожди из перламутра
шли по периметру двора.
я в состоянии запоя
вбегал к девчонке и кричал.
потом она кончала стоя,
а после я и сам кончал.
о, юность, брошенная оземь.
о, перевалочный сюжет.
опять ворвавшаяся осень
напомнит то, чего здесь нет.
теперь оделся я в костюм и
смотрю в начало января,
как на оставшуюся сумму
от лет, потраченных зазря.
но вспоминаю между делом
и девку ту, и банки те,
когда весь мир осиротело
входил в театр варьете.
теперь же утром не пойду я
ни бить собак, ни маму звать.
и не вскричу "какого хуя?
туда-сюда, приплыли, блядь".
а жаль. ведь в этом столько жизни
бывало, сколь теперь ничуть.
одно осталось - что отчизне
я также сверху ссу на грудь.
другое - будет. значит - было.
не подгадать, не изменить.
ах, лезвие, веревка с мылом.
как хорошо и тошно жить.

[Оппенгеймер]

не трогай, не мешай, не навреди.
ты просто гость, случайный посетитель.
предаст девчонка - просто уходи.
появится бабло - раздай кредиты.
все просто - ничего не задевай:
углов ли, проходящих пешеходов.
запрыгни в ускользающий трамвай,
в конец ведущий будущего года.
оно - картина, сделанный сюжет.
ты - только персонаж, и ты готовый
вполне. свобода воли есть ли, нет,
но если нет, такой свободой воли
не злоупотреби. гляди закат,
как он рукой всевышнего заверчен.
и знай: в твоем никто не виноват.
не виноват. а значит, тоже смертен
и не ответствен за любой твой шаг.
ты - человек. ты - цельная система,
что вписана во внешний общий баг,
который скрыто скрадывает время.
и не ищи лазейки на пути,
ведь он всегда заранее проложен.
но знать его не то же, что пройти.
как верить - не равно вскричать "о, Боже".

[Оппенгеймер]

Скорей хулили, чем хвалили.
Скорее били, чем любили.
И хоть елей мне в уши лили,
Не поздравляли - хоронили.
Привычка жить - плохое свойство
Непотопляемого судна.
Живи и впредь не беспокойся,
Когда распнут тебя прилюдно
И плюнут, и ударят в темя,
И разглядят в твоих глазницах,
Как отраженье Вифлеема,
Дотла горящие страницы.
Так, ни сойти с креста, ни крикнуть:
На что оставил меня, Отче.
И сложно заново возникнуть,
Когда пройдут три долгих ночи.
Ты в воскресение не веришь,
Что ж говорить о тех, кто возле -
Мария, Иоанн у двери,
Менты, что выбьют ее после.
Но все ж пройдет три этих ночи,
И ты воскреснешь, сколь ни бейся:
Самоисполненных пророчеств
Довольно в общем фарисействе.
И не поверят те, кто распял,
И те, кто пожалел об этом.
Как бы на белом - ало-красным
Причастье бедного поэта.
Проходит все: Голгофа, крест и
Тем более и сам распятый.
Но лишь доподлинно известно:
Всегда останутся стигматы.
Они - как поцелуй на теле,
Что не дает забыть о встрече
В дрянном загаженном отеле,
Где обнимают твои плечи.
А на плечах - следы от плети,
А на ушах - следы укусов.
И дети где-то в Назарете
Несут картонки "За Иисуса".
"Царь Иудейский" - это просто
прочерченная вдоль бумага,
Как разрешение вопроса:
"Что истина, что нет, бродяга?".

[Оппенгеймер]

так, не случилось. так, начистоту
сказать, не вышло. вновь снуют здесь дети
и разделяют эту красоту
с людьми, как мы с тобой дожди и ветер.
нас разделяет целый материк.
ну что сказать. не бродский, не уехал.
а твой отъезд - как будто патерик
с гримасой гомерического смеха.
ну сколько я презрение растил
к тебе, ну сколько в злобе билось сердце.
а все-таки ведь я тебя любил
и тут ни отказать, ни отвертеться.
я не люблю. но горю моему
вполне хватило здесь глагола "было".
и в прошлом я ромашку подниму,
чтобы терзать: любила-не-любила.

[Оппенгеймер]

сам себя мучает человек.
хлеб не тот и не тот ночлег.
не та вера, Христос не тот.
все на свете наоборот.

только не понимает: в нем
корень зол. светит солнце днем,
светит ночью всегда луна.
и гармония здесь видна.

гармоничен наш мир вокруг.
только ты в нем развинчен, друг.
ищешь лишнее ты звено.
ну а лишнее здесь одно -

ты.

[Оппенгеймер]

Листья падают, будто - шаги
За спиной торжества холодов.
Хруст костей под давленьем ноги
Не тревожит, пока молодой.
Из окошка глядит человек,
Как другие в ответ на него.
Сколько много за прожитый век
Можно видеть в окне своего,
Проходящего в общей судьбе.
Потому я в окошко гляжу,
Говорю и ему, и себе,
Что вот так же себя посажу,
Как на цепь, у родного окна.
И так будут смотреть на меня,
Дотемна и покуда весна
Не закончит бездонного дня.
А пока что лишь осень хрустит
И даёт ненадолго понять,
Что чем ярче на солнце блестит,
Тем сильнее потом оттенять
Будет наши фигуры в ночи,
Что сойдутся во взгляде одном,
Чтоб в ладони подбросив ключи,
Покидал постоялец свой дом,
Оставляя одно лишь окно,
В коем будет тогда - ничего,
Что окажется отражено
От кончины себя самого
Рамы скошенной черный квадрат,
Персонаж, что ушел на покой.
Музыкальный разрушенный ад,
Молча стертый довольной рукой.
Будто - зеркало ленты кино,
Что увидит себя поутру,
Где прорежет листва полотно,
Задрожав на сквозящем ветру.

[Speranza]

Оппенгеймер,
хорошие стихи, несколько раз читала и перечитывала.
Сплетение религиозной лирики с любовной - это твой конёк.

[Оппенгеймер]

Оппенгеймер,
хорошие стихи, несколько раз читала и перечитывала.
Сплетение религиозной лирики с любовной - это твой конёк.

Привет! Спасибо ^^ приятно

[Оппенгеймер]

за все спасибо, слава богу.
за жизнь поспешную мою,
которой было так немного,
как пуль в неправедном бою.
как писем, брошенных в огонь и
детей, оставшихся в живых.
страшней не пульс земных агоний -
страшней, когда уже привык.
страшней, когда, войдя в подъезд, ты
не хочешь дальше восходить.
когда снаружи мёрзнут звезды,
что до утра продолжат стыть.
когда идущий по аллее
бродяга, сделав круг окрест,
поймет, что это все страшнее
и некому нести твой крест.
дерзка вся эта пасторальность -
одно с девицей эскимо.
в конце концов, что есть реальность? -
лишь то, что кончится само.